Чтение онлайн

— В аэропорт, — сказал Нестеров водителю.

Сима смотрела на убегающую Москву, и глаза ее наполнялись холодом, а Нестеров молчал, потому что ему было нечего ей сказать. Он обманул Симу, он обещал, что своими правдивыми показаниями она решит свою участь, но паспорт ей не вернули.

Объявили посадку на рейс, и он даже не сказал ей ничего шаблонного. Он просто поцеловал ее.

Рассказы

ДЕТЕКТИВ С ПОДСВЕТОМ

Детектив с подсветом 

1

Все началось с того, что Алла Абдуллаева вынуждена была обратиться к психиатру.

А за день до этого известный всему Памиру Джоджон Авзуров по своим делам приехал в столицу республики. Одет он был в голубоватые полуджинсовые брюки, рубашку с короткими рукавами и тряпичную кепочку.

Но сперва об Алле Абдуллаевой. Психиатр был московский, в республику приехал ненадолго. Тем не менее, выслушав ее внимательно, он никаких медицинских наставлений не дал: посоветовал ей успокоиться, но лекарств не выписал. Она была, по его представлениям, совершенно здорова, и в душе он даже посмеивался над этой на вид уже немолодой пациенткой, но никоим образом своей антипатии к ней не выдал. Он даже не сказал ей, что ее рассказ похож на чей-то нехороший розыгрыш.

В день психиатр принимал десять-двенадцать больных, страдавших больше мнительностью и желанием лечиться от модной болезни — неврастении, чем действительным заболеванием. А эта женщина, так во всяком случае он сначала подумал, была исключением. Заболевания у нее психиатр не нашел да и желания лечиться тоже. Он попросил ее вытянуть руки и закрыть глаза — пальцы у нее не дрожали, и психиатр увидел рабочие руки, которым неведом был маникюр и лосьоны. Потом он попросил ее открыть глаза, оттянул ей веки своими холеными пухлыми пальцами и завершил все тем, что легонько ударил ее по колену специальным резиновым молоточком. Реакция была должной. Нога женщины, обутая в старомодный башмак, дернулась, и психиатр заметил, совершенно случайно заметил, что на ней были хоть и выстиранные, но много раз перештопанные чулки. Женщина у него не вызывала симпатии. О себе она ничего путного рассказать не могла, потому что очень волновалась и все время сбивалась на свой родной язык, а психиатр его не знал.

Психиатра звали Михаилом Ивановичем. Роста он был выше среднего, полноват, немного лысоват, но кудрявые, черные, с легкой паутинкой седины волосы делали его голову красивой, даже несмотря на толстые детские губы и выдающуюся вперед нижнюю челюсть, что было необычным для восприятия памирцев — тонколицых, изящных 6 своем большинстве людей.

Кандидат медицинских наук Михаил Иванович приехал в столицу этой среднеазиатской республики из Москвы с группой врачей Института усовершенствования. Он приехал по линии Минздрава для чтения местным врачам лекций по своей специальности, а чтобы теория его не ушла слишком далеко от практики, он сам предложил, что параллельно с лекциями он будет консультировать больных.

Алла Абдуллаева была последней, кого он принял в тот день, и рассказ ее Михаила Ивановича не только позабавил, но заинтересовал его не как врача, а, скорее, как творческого человека. Дело в том, что Михаил Иванович пытался сочинять новеллы, разумеется, чаще на медицинские темы.

Бот и тогда вечером ему захотелось изложить все то, что он услышал, на бумаге, но новые его друзья, гостеприимные таджикские врачи, уже ждали своего московского коллегу в шикарном номере гостиницы «Интурист», где Михаил Иванович остановился. Не успел он заикнуться о своем невинном хобби, как был немедленно переодет, спущен на скоростном лифте, посажен в автомобиль и отвезен к одному из друзей «на пикничок».

Михаил Иванович из вежливости поупрямился, но спутники заверили, что ждет его пустяк — «а ля фуршет». Михаил Иванович долго ломал себе голову, что бы это французское слово могло означать применительно к восточному гостеприимству.

Сначала на столе появились сухие фрукты и колотые орехи, потом кислое молоко и сыр, затем манты, отнюдь не являвшиеся королями стола — здесь это блюдо обычное, после них какая-то тушеная, неведомая московскому гостю, птица, напитки, преимущественно соки плодов и трав, известные Михаилу Ивановичу больше по названиям (он не был гурманом), и, конечно, знаменитый зеленый чай. А когда бедный психиатр уже не знал куда деваться — подали плов и снова зеленый чай, потом арбуз, дыню.

После еды дочь хозяина, одетая в цветастое платье, обошла всех с миской, полотенцем и высоким медным кумчаном, каждому поливая на измазанные руки.

Михаила Ивановича интересовало действительно все: и как называются кушанья, и что это за ковры такие развешаны по стенам, и местные обычаи.

Заговорили о работе. Говорили долго, причем обычный человек, не медик, вероятнее всего, не понял бы из этого разговора ничего, но врачи прекрасно чувствовали и недосказанность фраз, и непонятность терминов. Говорили по восточным обычаям — не все вместе сразу, а по очереди.

Налив в бокал апельсиновый сок и разбавив его водой с плававшими в ней кристалликами льда, принялся в свой черед за рассказ и московский гость, Михаил Иванович. Речь его была похожа на тост.

— Есть такие стихи, — сказал он, обведя взглядом аудиторию:

Из ста семидесяти блюд

Обед закончен, и беседу

Изящную друзья ведут,

Как добавление к обеду.

По-моему, мои новые таджикские друзья, эти четыре строки написаны к нашему доброму застолью, и я счастлив, что судьба забросила меня сюда, в такую солнечную республику, к таким замечательным людям. Но. сегодня здесь, среди друзей, я заметил, что только один человек не принял участия в нашей беседе. Может быть, ему почему-то грустно?.. — И Михаил Иванович повернул голову в сторону одного из сидевших за низеньким столом людей.

Человек, к которому он обратился, не был врачом. Объяснить его грусть можно было тем, что он ничего не понимал в специальном разговоре эскулапов.

Был он небольшого роста, лыс, одет в голубцра-тые полуджинсовые брюки, рубашку с короткими рукавами, а тряпичную кепочку он использовал вместо салфетки.

После слов, сказанных Михаилом Ивановичем, грустный Джоджон улыбнулся.

— Я просто устал, — смутился он поначалу. — Брат мой пригласил меня провести с вами вечер, и я, признаться, не жалею. Конечно, не все в вашей беседе мне понятно, я ведь не врач, и поэтому вынужден напрягаться, чтобы не упустить ход мыслей. А когда я все-таки теряю мысль, задумываюсь о своем, то, честно говоря, мне становится не по себе. Дело в том, что я — милиционер. А такая работа полна неожиданностей, грустна и тяжела. В особенности, если ты «гаишник» и твои друзья — следователи из министерства никак не могут распутать дело, ерундовое, на первый взгляд, а ты даже не имеешь служебного права помочь им.

— Особенно, когда ты понимаешь, как распутать преступление, да? — покровительственно влез в разговор хозяин дома.

— Пожалуй, ты прав, — сказал Джоджон и замолчал.

— Но позвольте, я вас все-таки развеселю.

И Михаил Иванович, совершенно упоенный своей восточной речью, немедленно приступил к рассказу, тому самому, который услышал сегодня от пациентки Аллы Абдуллаевой. Разумеется, фамилии ее он не назвал, даже не сказал о том, что принял ее только сегодня, а так, дескать, когда-то пришлось мне консультировать одну пациентку, которая и рассказала…

Михаил Иванович хотел сделать приятное грустному милиционеру, говоря о том, что и в его специальности бывают совершенно загадочные случаи, над разрешением которых не стоит себе ломать голову, ибо в данном случае имела место, конечно, не болезнь, а фантазия…

«Понимаете, доктор, — рассказывала пациентка, — мой муж по ночам светится».

У Михаила Ивановича в практике такое было впервые. Он лениво и устало записывал ее слова и вдруг встрепенулся и принялся слушать уже чрезвычайно внимательно. Ему было жарко, среднеазиатская жара — не шуточки, но он забыл про жару, весь превратившись в слух.