Чтение онлайн

Случаев высылки за открытый шпионаж советских, китайских и других граждан из Вьетнама не было, но вьетнамские граждане (и об этом доподлинно известно) на допросы к госбезопасности попадали, вынуждены были давать неприятные показания и получали определенные задания (начинали участвовать в "игре" контрразведывательных органов). Что же, шла война, и на многое были свои "скидки", многое можно было понять и объяснить. Тем более что Восток - дело хитрое... А о правах человека тогда говорили мало.

Иностранцы в Ханое "варились" в одном "котле", и здесь многое знали каждый о каждом. Возможно, некоторые "ярлыки" были предвзятыми и неточными, но так сложилось, что корреспондента "Франс Пресс" Жана Венсана, 45-летнего хромого человека, жившего в отеле "Хоа Бинь" с секретарем длинноногой блондинкой Региной, приписали к органам французской разведки. Мол, если служил во французской колониальной армии офицером в Индокитае, то так погоны и не снял. А хромота - последствие от ранения под Хайфоном - это лишь удобное прикрытие. Машину водила Регина, а Жан Венсан только пил виски и коньяк, собирал информацию через посольские каналы и отправлял информацию в Париж. (Информация эта вся обязательно проверялась и визировалась отделом печати МИД, а наделе службами безопасности ДРВ.) Слежка за Венсаном велась почти в открытую, и Жан знал своих "опекающих" в лицо, а некоторых даже угощал бутылкой пива "Ханой" или "Чук Бать" в баре "Хоа Биня". (В колониальный период - "Мажестик".)

Следующий Жан из "Франс Пресс" - Жан Маолик жил уже в отдельном доме. Переводчик у него был, пожалуй, самый подготовленный сотрудник УПДК Вьетнама. Однажды он совершил оплошность: не написал обычного "бао као" (сообщения, рапорта) на подопечного. За это он был сильно раскритикован и очень расстроился.

Маолик был человеком добрым и, узнав, что его переводчик подвергся критике - "фе бинь" - по его вине ("в тот день он плохо себя чувствовал", провалялся в кровати и ни с кем не говорил даже по телефону - ничего и не на кого было доносить), посоветовал пожилому переводчику-вьетнамцу из УПДК (управления по обслуживанию дипкорпуса): "Ты не очень расстраивайся. Но чтобы тебя не выгнали с работы, в следующий раз если не можешь что-либо сам выдумать, то обратись ко мне. Я сразу что-нибудь натворю или скажу "лишнего". В целом все тогда обошлось, но журналисты "намотали себе на ус", как следовало себя вести, если сотрудники УПДК приходились им по душе. А такое бывало.

Парадоксы случались, и нередко: объект наблюдения и службы проникались взаимной симпатией. У меня по крайней мере так было неоднократно и, благодаря этому, я многое узнавал о себе: и то, что было, и то, что не было. Но чаще всего, мне докладывали о других. Корреспонденты АДН - все, например, были сотрудниками военной разведки ГДР, венгры из газеты "Непсабадшаг" - "чистые" журналисты, чехи - все "леваки", выступали против советского вторжения в Чехословакию в августе 1968-го, китайские журналисты - из спецслужб... И меня не удивляло, что позже вся эта информация полностью подтверждалась. Чех, например, после августа 1968 года был отозван в Прагу, уволен из штата ЧТК, устроился на работу таксистом. Но это был блестящий журналист-профессионал. Он написал книгу-бестселлер о своей журналистской карьере и работе во Вьетнаме (1967-1968 гг.).

Венгры Дьюла Кешешди и Ласло Сабо были партийными журналистами и следили только за перемещениями в партаппарате ДРВ, Дитер из ГДР был по-немецки четким офицером и мог точно сказать номер любой сайгонской воинской части и место ее расположения.

В отеле "Тхонгнят" напротив корпункта "Известий" снимал в 1968 году номер помощник польского военного атташе. 22 августа 1968-го у меня на обеде был член ЦК КПЧ, главный редактор газеты "Руде Право" Зденек Горжени, мой старый московский коллега и друг. Вдруг неожиданно влетел в номер польский "сосед".

– Я слышал, что у тебя Горжени. Хочу задать ему несколько вопросов о положении в Чехословакии!

– Послушай, Янек, - сказал я.
– Здесь журналисты - мы. И мы привыкли задавать вопросы. Так что выпей рюмку и оставь нас! Здесь другой "клуб".

Янек рюмку осушил, но позже, как я узнал от друзей, донос все-таки на меня настрочил. Писал в Варшаву, но дошло до Москвы, как русский журналист не позволил поляку "поработать" с чехословацким "объектом" в самый кризисный момент в Праге. Мне не поздоровилось. Но пронесло. Вьетнам спас.

Не самые лестные замечания оставляла о русских коллегах польская журналистка и писательница Моника Варненска. Ее чаще других в 60-70-х годах перепечатывали в СССР, она считалась лицом влиятельным и доверенным в различных кругах ДРВ. "Русская журналистская вольница" пятерки советских собкоров несколько раздражала госбезопасность (конг ан), и было решено в Ханое их несколько приструнить. Продумана активная мера. В качестве "проводника" идей была избрана Моника, которая в одной заметке для "Жиче Варшавы" написала буквально следующее: "Русские журналисты недисциплинированы. Во время бомбежек и воздушных тревог они не спускаются, как это положено, в бомбоубежища, не одевают каски, а от страха пьют в баре рюмку за рюмкой..."

Все было рассчитано до тонкостей. "Недисциплинированность" покритикуют, но еще, возможно, сойдет, "страх" в военное время - состояние неновое и простится, но вот "пить рюмку за рюмкой" - это при морали ЦК КПСС сурово наказуемо.

Здесь мы должны были получить на "полную катушку". В Москве сигнал был принят. На него отреагировали, сообщили в Ханой. Посол Щербаков - защитник и "ангел хранитель" журналистов ходу "телеге" не дал, но нам сказал: "Кто из вас так не угодил Монике Варненской, что она стала выполнять чужие задания и писать публично доносы? Подальше от нее, друзья-товарищи. Береги вас..." И только поправил "чапаевские" усы... Надежно прикрывал от неприятностей журналистов и посол Борис Николаевич Чаплин.

Югослав Жика из "ТАНЮГ" был человеком особого склада. Кое-кто сказал о нем: "Стреляный воробей, летающий в любом саду-огороде". Он не скрывал своих связей со спецслужбами, и не только с югославскими. Через него шли некоторые контакты с Западом, и Жика этим умело пользовался. После Ханоя он уехал в Бангкок, затем в Европу. Больше я о нем ничего не слышал. Знаю, что развелся с женой, оставил двоих детей. Но всегда возил с собой картину сайгонского художника Кхак Виня "Замкнутый круг жизни", в которой видел особый смысл.

Монголы в Ханое постоянных корреспондентских постов не имели. Сюда наезжали только спецкоры, проводили несколько недель и расставались с городом на Красной реке как самые добрые друзья.

Они не скрывали, что приезжали с несложными заданиями ЦК МНРП, и им помогали все. Из монгольских спецслужб в Ханое самой активной была группа девушек-"слухачей". Они великолепно знали китайский язык и занимались радиоперехватом по всей Юго-Восточной Азии и Индокитаю. Все они, как правило, были одинокими, очень красивыми и из иностранцев отдавали предпочтение советским братьям. По крайней мере, делали в Ханое одно дело... Их умением все понимать и работать сутками восхищались знатоки, специалисты по их роду профессиональных занятий. И "примкнувшие" к ним.

С китайскими журналистами у нас столкновений-конфликтов не было. И не потому, что вьетнамцы умело "разводили нас по разным углам, как моряков в Хайфоне, в международном клубе", а просто срабатывало воспитание, возможно, коллегиальность.

В 1978-м, в канун вьетнамско-китайского конфликта, у меня стали складываться товарищеские отношения с заведующим корпункта "Синьхуа" в Ханое. Мы даже успели отобедать на корпункте "Известий". Коллега тоже когда-то, до 1960 года, учился в Москве, в МГИМО, и мы вспоминали общих преподавателей - знаменитого Исаенко, заведующего кафедрой китайского и вьетнамского языка, и других. Никаких политических споров... Через несколько дней мне стало известно, что китайский коллега срочно покинул Ханой. Причина осталась неизвестной. Возможно, готовилась пограничная война, возможно и другое. Я не особенно предавался догадкам.