Иностранка
Шрифт:
– Эй, девица, погодь!
– Да? – дрожащим голосом произнесла девушка.
– Как твое имя?
Маша сглотнула горечь и невольно вымолвила свое цыганское имя:
– Рада.
– Как? Я не расслышал?
– Рада Ивори, я цыганка, – ответила громче Маша, назвав фамилию Шаниты и прямо смотря в глаза офицеру полиции. Она понимала, чтобы ей поверили, ее слова должны были подтвердиться уверенным взглядом. Она глухо спросила. – Что ты хочешь от меня?
– Да уж, хотели спросить, – буркнул офицер и тоном инквизитора добавил. – Тут одна банда шныряет. Опять лавку купца здесь, на Гороховой улице ограбили, сегодня поутру. Не знаешь, кто это был?
– А мне откуда знать, господин? – ответила Маша, изображая цыганский акцент. – Наш табор стоит за городом. Я недавно сюда пришла.
Полицейский хмуро усмехнулся и переглянулся с солдатами.
– Не она, вроде, – заметил один из солдат, обращаясь к офицеру, также рассматривая Машу.
– Вижу, что не та девица, что купец описал, – кивнул полицейский и, обратившись к девушке, строго добавил. – Ладно, ступай куда шла. Да побыстрее, а то передумаю и в каземат отведу тебя. Знаю я вас, цыган, ворье одно!
Военные быстро пошли дальше, даже не оглянувшись на Машу. После того, как патруль свернул на соседнюю улицу, Машенька устало опустилась на корточки, прислонившись спиной к деревянным кольям забора. Прикрыв глаза, она ощущала, как ее сердце дико бьется от страха и боли. Мрачные, мятущиеся мысли в голове Маши твердили ей вспомнить о вине перед семьей и родом, о том кем она была и кем стала. Ее сознание твердило ей обвинительные трагичные фразы: “Я предательница! Как я посмела солгать им? Как я, последняя из рода Озеровых испугалась этих людей? Мой прадед был обласкан царем Петром за доблесть и честность, а мой дед был полковником Елизаветы Петровны и не боялся сражаться под пулями! Мой отец был советником ныне царствующей императрицы Екатерины Алексеевны, а моя мать была фрейлиной цесаревичей. Все мои предки были великими и гордыми. Они не боялись открыто называть свое имя и отвечать за свои поступки своей честью, а порою даже кровью. А я?! Я воровка, нищенка и беглая преступница. Я лишь их жалкое подобие, их тень. И теперь у меня даже нет имени…”.
Горькие слезы покатились из прикрытых глаз Маши. Она знала, что должна была гордо назвать свое настоящее имя. Но это имя теперь несло в себе смертельную опасность. Ибо, ее могли узнать и доложить в тайную канцелярию. Но Машенька дико боялась снова попасть в тюрьму и вновь подвергнуться смертельной опасности. Нет, Маша не хотела умирать или страдать в далекой Сибири. Она хотела жить, свободно дышать, смотреть на солнце, ведь она была еще так молода. Это было бы несправедливо умереть так рано. Ей было всего восемнадцать. К тому же, под ее сердцем жил малыш, который так же имел право жить и родиться на свет. Но ее строгая, непреклонная совесть твердила ей, что в тот миг, когда она скрыла свое настоящее имя, она отреклась от своей семьи, от своих предков, от своих убитых родителей. Чувствуя яростное омерзение к себе, Маша задрожала всем телом от нервного озноба.
– Эй, Рада, тебе нехорошо? – раздался вдруг над ней мелодичный женский голос. Маша вмиг открыла глаза и увидела девушек-цыганок, окруживших ее. Посмотрев на черноглазую смуглую сестру Тагара, Злату, Машенька тихо ответила:
– Нет. Я просто устала…
Цыганка Злата пытливо оглядела ее и заметила:
– С твоими глазами нельзя плакать. Такой яркий цвет редко увидишь. И я знаю, что эти глаза принесут тебе счастье. Я читаю это по линиям твоего лица. А я поверь, разбираюсь в судьбах людей.
– Ты, как обычно, странно говоришь, Злата, загадками, – пролепетала Маша, доставая кошелек из кармана и протягивая его Злате.
– Когда все сбудется, ты вспомнишь мои слова, Рада, – улыбнулась ей Злата, забирая деньги. – Вставай. Надо дальше работать, а то Баро будет недоволен.
– Хорошо, – кивнула Маша и поднялась на ноги, оправляя платок на плечах.
С врожденной грацией, ступая босыми ногами по мокрым улицам Ревеля, Машенька пошла рядом с цыганками, не оглядываясь назад. В тот миг Мария Озерова окончательно поняла, что прошлого уже не вернуть и, возможно, уже никогда она не сможет произнести кому бы то ни было свое настоящее имя. Ибо, в данный момент времени, звук ее имени был равносилен смертному приговору. Но, несмотря на все перипетии своего трагичного существования и страдания от потери родных обожаемых людей, Машенька была готова бороться с небом за право жить и дышать дальше, здесь и сейчас. Пусть даже в таких невыносимых условиях, уготованных ей, но другого выхода судьба не предоставила ей теперь…
Российская империя, Таганрог,
1790 год, Ноябрь, 8
Едва Маша достигла первой крайней кибитки, она чуть сбавила быстрый шаг, решив отдышаться. Прислонившись к пыльной цветной ткани стены кибитки, девушка прикрыла глаза, ощущая, как в боку сильно колет. Почти пять часов они с цыганками провели в городе, и это было для девушки тяжким испытанием, ведь шел уже восьмой месяц ее беременности.
– Нагулялась? – раздался около нее грубый, недовольный мужской голос. Маша распахнула глаза и нахмурилась. Перед ней стоял Тагар. Уже давно невысокая коренастая фигура молодого цыгана, с серьгой в ухе вызывала у Маши чувства брезгливости и неприязни. Почти несколько месяцев Тагар добивался Машиного расположения, хотя она постоянно отказывала ему в общении и просила оставить ее в покое. Но Тагар, видимо, не собирался отступать и при малейшей возможности пытался с ней заговорить.
– Да, а что? – парировала Маша грубо, зная, что только неучтивостью можно отпугнуть наглого цыгана. Она попыталась обойти его, но Тагар встал у нее на пути. Хищно ухмыльнувшись, он обнажил гнилые зубы и проскрежетал:
– Как вы сходили в город?
Маша нахмурилась и холодно ответила:
– Довольно удачно. Лачи отнесла все деньги Баро.
– Мне нравится, что теперь, ты стала одной из нас. Будешь меньше задирать свой нос! А была бы умной девкой, так на меня бы посмотрела. Чем, я нехорош для тебя?
– Вы мне не нравитесь, Тагар, сколько раз можно повторять, – раздраженно сказала Маша.
– Что это, ты мне выкаешь, словно я господин какой? – ощетинился цыган. – Ты по-простому мне говори. Будешь со мной или нет?
– Нет, не буду! – произнесла Машенька нервно и сплюнула ему под ноги, как и подобало у цыган в знак крайнего раздражения.
Быстро обойдя молодого мужчину, девушка стремительно направилась к своей кибитке. Тагар уже хотел последовать вслед за непокорной девушкой, но на его пути возникла его сестра Злата.
– Оставь ее, Тагар, ее судьба не ты! – недовольно заметила цыганка.
– Ты опять скажешь, что видишь судьбу? – огрызнулся Тагар на сестру, испепеляя ее гневным взглядом.
– Да. Я вижу, что ее судьба – высокий дворянин, вельможа, а не ты! – парировала Злата, не собираясь сходить с пути брата.
– А мне все равно. Я хочу эту девку и я ее добуду! – прогрохотал Тагар и, грубо оттолкнув сестру, направился в направлении кибитки цыганского барона.
– Страдать будешь, да и только, – пожала плачами Злата, смотря ему вслед.
Взобравшись в кибитку, Машенька отметила, что Шаниты нет. Устало сев на цветастое одеяло, кинутое сбоку, девушка глубоко вздохнула, положив руку на выступающий живот. В ее мыслях опять появился образ молодого красивого офицера, который когда-то обещал ей счастливое будущее. Несмотря на предательство Чемесова, Машенька до сих пор любила Григория, хотя и чувствовала неистовую обиду на него. Малыша же, живущего под сердцем девушка уже обожала и считала, что дитя неповинно в дурных поступках своего отца.