Иностранка
Шрифт:
Шанита тут же выпрямилась и проворно развязала свой плащ. Быстро сняв со своих плеч широкий платок, она просунула его под худенькое тело девушки, и быстро притиснувшись к телу раненой, цыганка связала концы платка на своей груди, перекинув их через плечи. Озираясь в сторону солдат, которые стояли к ней спиной, Шанита проворно выпрямилась и девушка оказалась привязанной широким платком к ее спине. Цыганка была высокого роста оттого ступни девушки доставали лишь до голеней Шаниты. Цыганка стремительно накинула сверху широкий плащ, поднимая свою, столь неожиданно и чудесно, доставшуюся ей ношу.
Чуть склонившись, под тяжестью и ощущая, что девушка невероятно легка, Шанита озираясь на солдат, которые курили трубки, и о чем-то говорили, быстро почти бегом устремилась к ближайшему пролеску, который начинался у края дороги. Цыганка шла долго в сторону их лагеря, с опаской озираясь назад, и вот-вот ожидая погони. Но ей повезло, и никто не заметил пропажу одного из мертвых, и погони не было. Уже через полчаса, тяжело дыша от долгой дороги и веса девушки, которая хоть и была легка, но все же весила достаточно много для худощавой Шаниты, цыганка добралась до своей кибитки. Здесь ее окликнул их вожак, но Шанита проигнорировав его вопрос, быстро взобралась в свою кибитку, и только здесь скинув плащ, опустила девушку на пол…
Глава VI. Цыганка
Окрестности Петербурга, цыганский табор,
1790 год, Май, 16
Уже третьи сутки Машенька бредила и почти не приходила в себя. Рана на ее бедре была ноющая и постоянно кровоточила. Шанита все эти дни не отходила от девушки, отпаивая ее настоями из трав и обтирая ее лицо и руки прохладной водой. Жар у девушки никак не спадал и она лишь иногда приходила в себя. Еще в первый же вечер цыганка, раздев девушку, осмотрела ее раны на бедре и под грудью. Пришлось звать цыганского знахаря, деда Рабина, который промыв раны, заявил, что пуля вышла из бедра девушки на вылет, оттого следует только поливать рану крепким вином и делать повязку с заживляющими, на травах, мазями. Под грудью рана была невелика – только большая царапина. Шанита делала все, как велел знахарь и постоянно была рядом с больной. Лишь к вечеру четвертого дня Машенька пришла в себя и, открыв глаза, непонимающим взором посмотрела на приятное смуглое лицо цыганки, лет сорока.
– Где я? – пролепетала тихо девушка, осматривая стены из окрашенной парусины, убогой и небольшой кибитки, внутри которой она лежала. Шанита улыбнулась ей и ласково сказала:
– Наконец-то ты пришла в себя, дочка. Я так боялась, что помрешь. Не бойся, ты у меня.
– Вы, спасли меня?
– Да. Солдаты хотели тебя похоронить. Они думали, что ты мертва.
– Наверное, – вымолвила Маша и попыталась было привстать на руках, но тут же руки ее подломились от слабости, и она вновь упала на цветную большую подушку.
– Лежи, дочка, ты же очень больна, – заботливо произнесла Шанита и поправила одеяло, которым укрывала Машу.
– Благодарю Вас, – тихо произнесла девушка и, сглотнув горечь в горле, попросила. – Могу я немного побыть у Вас? А то мне что-то совсем плохо…
– Конечно, оставайся, доченька, – кивнула Шанита, садясь ближе к девушке и поджав под себя скрещенные ноги, цыганка погладила Машу по распущенным чуть влажным от пота темным волосам и произнесла. – Я, как увидела тебя, так сразу поняла, что ты мне, как родная, – и, видя недоуменный взгляд девушки добавила. – Похожа ты очень на мою дочь покойную Гили. Она тоже такая же красивая была, да худенькая. Только не уберегла я ее, а тебя мне, видимо, Господь послал, чтобы ты со мной была и горькую старость мою утешила. Живи, сколько хочешь, я не гоню тебя.
– Спасибо Вам, матушка, – пролепетала Маша и тут же испуганно добавила. – Могу я Вас так называть?
– Если будешь называть так, мне приятно будет. Как тебя зовут?
Девушка напряглась и тихо вымолвила:
– Могу я не говорить этого?
– Как хочешь, дочка, – кивнула Шанита. – Тогда я буду звать тебя Рада. Оттого, что ты радость мне своим появлением принесла. Может, ты есть хочешь?
– Нет. Пить, если можно, – попросила Маша, вновь пытаясь привстать на локтях. Это у нее получилось, и Шанита, кивнув, поднесла к ее губам оловянную кружку с темным лечебным чаем. Девушка попила и поблагодарила цыганку. Заметив, что под одеялом она обнажена, Маша тихо спросила:
– А мое платье?
– Не переживай, я его постирала. Оно сейчас сушится.
– Сушится? Но… – замялась девушка, вмиг вспомнив про древний кулон матери, вшитый в лиф платья. Она испугалась того, что, возможно, цыганка нашла его.
– Оно сильно изорвано на груди, я хотела зашить его.
– Могу я сделать это сама, когда мне лучше станет? – спросила Маша.
– Как хочешь, – пожала плечами Шанита и проворно достала из угла кибитки темно-синее платье. Девушка тяжко и стесненно села и, быстро взяв платье из рук цыганки, начала ощупывать лиф платья. Да, на груди действительно зияла небольшая дыра, след от пули, однако, на ощупь кулон все еще был зашит в платье. Машенька с облегчением выдохнула и быстро отложила платье в сторону рядом с собой. Она вновь тяжело опустилась на подушку.
– Бедро у меня сильно ноет, – пролепетала Маша, вновь прикрыв глаза.
– Так, ранена ты. Дед Рабин мази дал, сказал, что еще пару недель болеть тебе. А на груди рана почти затянулась, лишь царапина глубокая была. Позже я снова перевяжу тебя, доченька.
– Спасибо Вам за заботу. Даже не знаю, как с Вами расплатиться. Денег то у меня совсем нет. При аресте, в крепости сережки, да кольца у меня все отобрали.
– Еще чего выдумала? – нахмурилась цыганка. – Ты для меня, как солнце, счастье мне принесла. Вот, смотрю на тебя Рада и вижу дочь свою покойную, будто жива она. Ты одним своим видом мне радость приносишь. А деньги, что? Пыль одна – сегодня есть, завтра нет. А живому человеку, цены нет.
Вслушиваясь в мудрые, простые слова цыганки, Машенька вдруг осознала, что она говорит великую истину. Ведь теперь, она, Маша, была одна на этом свете. И никакое богатство и положение при дворе, не смогли уберечь ее мать, отца и брата от смерти. И теперь, они были на том свете и вернуть их, было невозможно. На глаза девушки навернулись слезы и она тихо спросила у Шаниты:
– А та телега с мертвыми, где Вы нашли меня, она… – Маша замялась, – те люди мертвые, что с ними стало?
– Так, солдаты похоронили их, в общей могиле.
– А, Вы знаете, где?
– Ну, именно, тех – не знаю. Но, знаю место, где они обычно хоронят.
– Вы покажете мне?
– Как поправишься, непременно покажу, – кивнула цыганка.
– Спасибо Вам, матушка. Вы очень добры.
– Так ты останешься у меня в кибитке? Мы табором теперь стоим у южной окраины города. А через месяц, наверное, в сторону Ревеля подадимся. Давно там не были.
– Я хотела бы остаться. Но, что другие цыгане на это скажут? Я же не цыганка.
– А они откуда про то узнают? – подняла брови Шанита. – Скажу им, что ты дальняя моя родственница. Ты темноволосая, да стройная. Прямо цыганка. Правда, кожа у тебя бледная, да глаза светлые. Но скажу, что твой дед гоем был. Они поверят. К тому же вожак наш, Баро, мой бывший муж, я смогу договориться с ним. Я думаю, он позволит тебе остаться.
– Это хорошо, матушка, – тяжко вздохнула девушка. – Ибо, идти мне некуда совсем.
– Вот и оставайся, – кивнула довольно Шанита.
– Только прежде, я должна рассказать Вам о двух вещах.
– Каких же?
– Меня могут искать власти царские. Оттого-то я и боюсь называть свое настоящее имя.
– Тебе не надо бояться. У нас в таборе всегда кто-то обитает из русских, кому скрыться надобно на время от властей. Мы уж привыкшие. Цыгане, если их попросили о помощи своих не выдают. Наш закон таков.