Иностранка
Шрифт:
– К тому же, я жду дитя…
– Да? Что-то я не заметила. Срок, видимо, мал.
– Четвертый месяц.
– А это совсем хорошо, – улыбнулась Шанита. – Детишек я люблю. Господь мне только двоих дал, да и те малыми умерли. А ты родишь и внучек у меня будет. Это только к лучшему.
Маша долго молчала, внимательно глядя на цыганку, и лишь спустя время вымолвила:
– Вы удивительная, матушка. Говорите так просто и тепло. И меня теперь принимаете, словно я родная Вам. И спасли прежде. Видимо, Господь послал мне Вас…
– А то, как же, – кивнула довольно Шанита. – Конечно, Господь все устроил. Послал мне тебя, а тебе меня. Вот и заживем дружно, так доченька?
Итак, Маша осталась в таборе цыган. Шанита, как и обещала, заботилась о ней: кормила, перевязывала и почти все свободное от дел время проводила с девушкой. Обычно по вечерам, а иногда и днем Шанита ходила с другими цыганками в город, на заработки. Со слов цыганки Маша знала, что женщины в городе гадали и пели песни на площадях за деньги, а часто просто воровали кошельки у зазевавшихся господ. Большую часть заработанных денег цыганки отдавали вожаку Баро, оставляя себе лишь немного серебра. Мужчины у цыган занимались в основном разведением лошадей, которых потом продавали или кузнечным делом. На собранные табором деньги, цыгане варили общую еду, покупали ткани для пошива цветастой одежды, ремонтировали кибитки. Шанита раздобыла для Маши пару простых цыганских юбок, кофточек, чулки, расписанный цветами платок, чтобы девушке было в чем выходить на улицу.
В первый же вечер, едва оставшись одна в кибитке, Маша осмотрела свое синее порванное платье. Девушка вынула драгоценный оберег матери, край которого почти виднелся в разрыве, и с удивлением обнаружила в серебряной оправе кулона застрявшую пулю. Именно чеканное серебро, опоясывающее древний сапфир задержало пулю в себе, не позволив ей вклиниться в ее сердце. А от силы удара пули, серебряные концы кулона лишь прорвали ткань и сильно оцарапали ее кожу под грудью. Машенька поняла, что как раз оберег ее покойной матушки спас ей жизнь, остановив собою смертоносный свинец. Вынув пулю из оправы, Машенька вшила оберег в пояс одной из цыганских юбок, которые принесла ей Шанита. Умело заштопав свое старое дорогое платье и корсет, Машенька чуть позже отдала его Шаните, понимая, что теперь, не сможет надевать подобный наряд. Спустя неделю цыганка выгодно продала платье и корсет в городе на рынке, выручив за вещи почти сорок рублей золотом.
Другие цыгане не заходили в кибитку Шаниты. И только по голосам снаружи, Машенька догадывалась об их существовании. Маша подозревала, что именно Шанита запретила заходить кому бы то ни было, оттого раненую девушку никто на видел. Шанита сама приносила ей еду и убирала небольшое помойное ведро за девушкой.
Наверное, через неделю, после того, как Машенька появилась в таборе, произошел неприятный случай. Шанита была в тот час в городе и должна была вот-вот вернуться. Девушка тихо лежала в полутемной кибитке и пыталась задремать, чтобы забыться от боли в бедре, которая беспокоила ее весь день. Как и все предыдущие дни, на Маше была надета лишь нижняя рубашка, единственную вещь, которую девушка оставила у себя из прежнего наряда. Она почти задремала, как вдруг в кибитку взобрался некий цыган и, едва откинув полог, выпалил неприятным низким голосом:
– Эй, Шанита! Где то у тебя были ножницы?
Он говорил на цыганском говоре, совершенно незнакомом Маше. Девушка резко распахнула глаза и уставилась на молодого некрасивого лицом цыгана, который уже влез внутрь. Цыган замер у входа, и, невольно опешив, бесстыже уставился на девушку, явно не ожидая увидеть ее здесь. В следующий миг мужчина, чуть согнувшись на коленях, приблизился к Маше и вперился темным взором в раненую девушку, которая в этот момент чуть приподнялась на локтях.
– Ты, кто? – не удержался от вопроса цыган.
Маша, сжавшись всем телом, молчала, не понимая по-цыгански ни слова и, лишь испуганно смотрела на неприятное лицо цыгана. На вид ему было около тридцати лет или чуть более того. Смуглое его лицо, с копной непослушных вьющихся волос, с темными почти черными глазами и жестким неприятным взором, сразу же не понравилось девушке. Взор цыгана, быстро описав несколько кругов по бледному личику Машеньки с темными распущенными волосами, как-то странно загорелся и в следующий миг, он сдернул одеяло с нее и открыл ее всю. Маша ахнула, опешив от его наглости, и попыталась вырвать одеяло из его рук. Но цыган, нагло и беззастенчиво пробежался взглядом по стройной босоногой фигурке девушки, облаченной лишь в одну нижнюю длинную рубашку. Он что-то пролепетал вновь по-цыгански, не отрывая наглый взор от стана девушки. Охнув и, проворно привстав, Машенька попыталась отобрать одеяло из его рук, нервно воскликнув:
– Как Вы смеете?! Отдайте!
Только после ее слов цыган отдал одеяло девушке. И после того, как она вновь прикрылась он, не спуская с нее напряженного взора, глухо на ломаном русском произнес:
– Так, ты русская. И, что ты делаешь здесь?
– Меня пригласила Шанита, – вымолвила быстро Маша.
Цыган прищурился и невольно поддался всем телом в сторону девушки, приблизив свое лицо к ее лицу. Он обхватил рукой ее подбородок и, понимая, что девушка не знает его языка, глухо спросил по-русски:
– И, как зовут такую, кралю?
– Шанита зовет меня Радой, – выпалила Маша, скинув его руку со своего лица, и чуть попятилась от цыгана к тряпичной стене кибитки. Его близость была напрягающе неприятна.
– Тагар! – раздался позади недовольный голос Шаниты, которая в этот миг влезла в свою кибитку. – Что тебе здесь надо?
Обернувшись на цыганку, Тагар сказал:
– Мне ножницы надо.
Шанита быстро сунула ножницы в руки цыгану и велела:
– Уходи!
Тагар взял ножницы и, еще раз оглядев темным взором девушку, спросил:
– А мой отец знает про нее?
– Баро знает. Я ему все рассказала. Уходи!
На это заявление Тагар как-то мрачно оскалился и выпрыгнул из кибитки наружу.
Постепенно Машенька поправлялась и ее бедро, пострадавшее более всего, болело все меньше. Уже через десять дней, девушка смогла выходить из кибитки. Цыгане не говорили с нею, и лишь некоторые девушки, знавшие русский язык перебрасывались с ней парой фраз. Шанита через вожака табора Баро объявила всем, что Рада, как теперь звали Машу, ее названная дочь и находится под ее защитой. От Шаниты Маша узнала, что лет пятнадцать назад Баро был мужем Шаниты, и почти десять лет они жили вместе. И именно от него она родила своего единственного сына, который вскоре умер. Потом Шанита влюбилась в русского офицера и бросила Баро, ибо прежний срок их договорного брака истек, как год. Баро хоть и любил Шаниту и не хотел, чтобы она уходила от него, все же подчиняясь закону цыган о свободе любви, отпустил ее, позволив ей уйти к офицеру. Спустя год русский бросил Шаниту и она вернулась обратно в табор вместе с дочкой Гили. Баро принял ее обратно без упрека и, с тех пор, Шанита жила одна в своей кибитке и пользовалась почтением и уважением всего табора.
Для Машеньки жизнь цыган была непривычна и казалась слишком дикой. Живя на улице, ночуя в кибитках, довольствуясь скудной едой и простой одеждой, цыгане казались девушке некими безустанными и вечно гонимыми ветром дорог путниками, не имеющих ни дома, ни родины. Часто цыгане хитрили и дурачили скупщиков, продавая им втридорога лошадей, каких разводили, а, иногда и уворованных. Однако, они жили одной большой семьей, ели вместе у большого костра, заступались друг за друга. Но у Маши не было другого выбора, оттого она пыталась привыкнуть к своему новому месту обитания. Она боялась вернуться под своим именем в Петербург, ибо знала, что при ее появлении тайная канцелярия точно не оставит ее в покое. Она понимала, что надо переждать некоторое время, чтобы все о ней забыли. И, возможно, вскоре ее жизнь наладится и она сможет выйти из тени. Как и обещала, Шанита показала Маше общую могилу у Петропавловской крепости и девушка почти час стояла у этой небольшой возвышенности с единственным деревянным крестом и тихо плакала, вспоминая горячо любимых ею отца и брата. В тот день Шанита насилу увела девушку от стен крепости, а вечером напоила успокаивающими травами, оттого что Машенька никак не переставала плакать.
Спустя несколько недель Маша невольно перезнакомилась со всеми обитателями табора, состоящего из нескольких дюжин человек, и даже пообщалась с некоторыми цыганами, которые умели говорить по-русски. Цыгане относились к ней по-доброму и быстро приняли ее в свою большую семью и по вечерам даже позволяли девушке петь у костра их протяжные и мелодичные песни, потому, что у Машеньки был певучий голос. Единственной проблемой для нее стал сын вожака Баро, цыган Тагар. Видимо, сразу приглянувшись ему, Машенька вызывала в молодом цыгане неуемные страстные желания, и Тагар постоянно преследовал ее своим вниманием. Прилипчивый цыган и вовсе не нравился девушке, ибо, был слишком темен лицом, коренаст, дерзок и не развит умом.