Чтение онлайн

— Допрашивали.

— И вы, я надеюсь, благоразумно дали полезные сведения?

— Нет! Я не дал никаких сведений.

— Вот как?! Но, я надеюсь, вас не били?

— Нет, били.

— Неужели?! Ах, как досадно! Полковник! — обратился толстый Отеску к длинноногому Попеску. — Что же это у вас тут делается? Молодой человек неразговорчив, но разве можно за это бить?

Сказав это, он встал из-за стола, неторопливо подошел к Сереже, погладил его по голове, приговаривая «бедный мальчик», «бедный мальчик», и внезапно со страшной силой ударил его кулаком в лицо.

Впрочем, даже это не исключало для Попеску возможности замять дело, порвать протокол, отпустить Сережу как арестованного по ошибке.

Но Сережа сам невероятно затруднил эту задачу. Он вскочил, как подброшенный пружиной, отступил на шаг и с такой силой хватил толстобрюхого Отеску носком башмака в низ живота, что тот не смог удержаться на своих коротких ножках и, неистово крича и воя, упал наземь.

После этого Сережу долго били. Он лишался чувств, но его окатывали водой, приводили в сознание и снова били и требовали, чтобы он назвал членов организации.

Истерзанный, окровавленный, оглушенный, в изодранной одежде, Сережа лежал на полу и, тяжело дыша, молча смотрел на своих мучителей глазами, полными презрения.

В голове у него гудело. Все же он расслышал, как кишиневский полковник, еще продолжая держаться за живот, ругал бендерского полковника:

— Теперь вы видите, с кем дружили, кто водил вас за нос?! Да вам не в сигуранце служить, а в бане!, В бане! В бане! Я так и доложу генералу!

Опростоволосившийся Попеску подсчитывал в уме, какую взятку придется сунуть полковнику Отеску за то, чтобы тот и в самом деле не вздумал болтать перед генералом. И так как сумма вырисовывалась значительная, то ГТ^песку с досады ударил лежавшего на полу Сережу ногой. ,

Сережа дышал тяжело, прерывисто. Лицо у него распухло. Голос стал глухим. Все же он собрал силы и сказал довольно внятно:

— Ничего, мерзавец! Ты уже под мою музыку пел, ты еще и попляшешь!

— Поднять его на ноги! — крикнул Попеску, озверев.

Палачи подняли Сережу и прислонили к изразцовой

печке. Тогда Попеску замахнулся на него кулаком.

Ударить, однако, не довелось: Сережа схватил со стола чернильницу и выплеснул содержимое прямо полковнику в лицо.

Потом Сережа долго пролежал в больнице.

На суде он держался так же мужественно, как на допросе. Председатель бренчал колокольчиком и бил кулаком по столу, возмущаясь его смелым поведением. Но Сереже это не мешало. Он сказал суду все, что думал.

— Вся ваша жизнь оккупантов насыщена страхом. Она состоит из одного лишь страха, — громко и четко говорил он в последнем слове. — У вас есть армия, полиция, жандармерия, сигуранца, сыщики, провокаторы, предатели, судьи, тюрьмы, пытки и палачи. А все-таки боитесь вы, а не мы! Все-таки страшно вам, а не нам. Но приему же вам так страшно? Потому, что за рекой лежит Советская страна. Вы боитесь ветра, который веет с левого берега Днестра! И правильно! Бойтесь! Этот ветер выметет вас вон отсюда!

По одному делу с Сережей судилось еще десять человек Когда судьи удалялись на совещание, подсудимые проводили их пением «Интернационала». За это жандармы били их тут же, в зале суда. Когда судьи вернулись, подсудимые встретили их пением «Интернационала». Их снова били, но они продолжали петь так, что гимн революционной борьбы заглушал растерянный лепет председателя, пытавшегося читать приговор.

Так повелось в Бессарабии на политических процессах.

Глава вторая

Сережа отбыл наказание и вышел на свободу в начале 1930 года.

Положение в Бессарабии было во много раз хуже, чем в начале оккупации.

Заглохла промышленность. Умирала торговля. Остановилась всякая культурная жизнь. Города изнывали от нищеты.

Особенно плохо было в деревне.

В начале двадцатых годов королевское правительство объявило земельную реформу. Крупное землевладение было ограничено ста гектарами. Излишки подлежали изъятию. Государство обещало распределить их между безземельными и малоземельными крестьянами.

• Изъятие излишков сопровождалось наглыми злоупотреблениями, но иначе быть не могло: сам закон оставлял помещикам слишком много хитреньких лазее^к, которые подмигивали им и зазывали.

И все же фонд распределения оказался достаточно солидным, чтобы улучшить положение беднейшего крестьянства. Но... Но дело происходило в королевской Румынии. Поэтому около трехсот тысяч га было поднесено в подарок королю за то хотя бы, что он король. Примерно столько же роздали сельским жандармам — в поощрение. Немало было продано спекулянтам. А уже то, что осталось, — то, конечно, целиком пошло безземельным и малоземельным крестьянам. Только оста-лось-то маловато. К тому же эти остатки отнюдь не были сладки: каменистые, тощие клочки. Такие не поднесешь королю — скандал! И жандармам совать эти

объедки неприлично — за что их обижать? А спекулянты— так те и глядеть на такие земли не станут.

Вот так и получилось, что неудобные земли достались нуждающемуся крестьянству. Ничего не поделаешь!

За землю надо было платить. Но не королю же и не жандармам — за подарки, как известно, не платят. Платить должны были крестьяне. И хотя платежи подлежали рассрочке на сорок лет — так гласил закон, — но... Но дело происходило в королевской Румынии, так что деньги с крестьян потребовали в течение первого же года. Кто не мог заплатить, у того отбирали землю. Приходилось влезать в кабалу к кулакам и ростовщикам.

Казалось, кладбищенская тишина висит над краем, над городом и в особенности над деревней.

Но даже деревня уже узнавала, почему трудовой народ становится все бедней, почему мало школ, почему люди ходят оборванными, почему мрут дети, почему все меньше становится рабочего скота, почему погибают виноградники, почему богатеют кулаки и помещики, почему крестьяне вынуждены покидать родину и искать свой кусок хлеба на чужбине, когда дома столько плодородной земли, которая могла бы прокормить всех.

Тюрьмы были переполнены. Полиция ежедневно одерживала свои победы. Но эти победы ничего ей не приносили, кроме страха.

Арестованных терзали в застенках. Люди сходили с ума от пыток или оставались на всю жизнь калеками. Но ни физические страдания, ни смрад предательства, которым пытались отравить народных борцов, не смогли сломить их. Они всегда оказывались сильнее своих мучителей. Борьбу оставляли только убитые. Живые боролись.

Трудно было маленькому и безоружному народу бороться с жандармами, с кулаками, с попами, с ростовщиками, с сигуранцей, которая стояла за их спиной, с королем Румынии, который стоял за спиной сигуранцы, с Англией, Францией и Америкой, которые стояли за спиной короля Румынии.