Чтение онлайн

Трудно было маленькому народу бороться за свое освобождение. Но он боролся, и борьба, как песня, облегчала его душу. 2

...Итак, Сережа отбыл срок тюремного заключений в самом начале 1930 года и тотчас вернулся на подпольную работу.

Ранней весной партия направила его в одно село Сорокского уезда, где незадолго до того произошло вооруженное столкновение крестьян с полицией. Многие участники бунта были арестованы. Надо было позаботиться о них и об их семьях.

По дороге — не то туда, не то обратно — Сергей остановился в селе Петрешты. Название показалось ему знакомым. Он вспомнил, что это родина того дворника Сурду, который некогда служил у его хозяев в Бендерах. Правда, они давно не виделись: Георгий Сурду ушел домой весной 1920 года, перед началом весенних работ.

Сергей решил повидать старого знакомого.

В селе уже была небольшая коммунистическая ячейка. Секретарем был Иван Тихонович Гудзенко.

— А что, есть у вас такой Сурду? — спросил его Сергей Николаевич.

— Хромой? Есть. Откуда вы его знаете?

Сергей Николаевич рассказал.

— Эге! — заметил Гудзенко. — Вы его в двадцатом году знавали? Десять лет назад. С тех пор много воды утекло.

— А что?

— Да то, что он в секту ушел, к баптистам. Он теперь весь в ясном небе, с господом богом коммерцию ведет.

— Вот тебе и раз! — удивился Сергей Николаевич.— А я думал, он на другой дороге, на нашей.

— Был, был он на нашей, да ушел. А жену его вы знаете?

— Нет.

— А вот она — наша. Заметьте, тоже в секте была. А теперь — с нами. Она женщина особенная. Хотите, я пошлю за ней?

— Но почему же нам самим к ней не пойти? — спросил Сергей Николаевич.

— Потому что не хотелось бы мне. Опасно. У него всякие люди бывают, у этого Сурду.

— Ничего! — сказал Сергей Николаевич. — Меня он не выдаст.

305

— Сам, конечно, не выдаст. А если баптистский батько прижмет, не знаю, как тогда будет. Лучше давайте осторожно. Впрочем, — вспомнил Гудзенко, — по-моему, его и дома нет: он не в город ли поехал? А ну, Мишка, бежи до тети Марии Сурду, — обратился Гудзенко к своему сынишке. — Кажи, що я хочу с добрым чоловиком до ей зайти. А ну, веселей! Давай по-военному!

Мишка, паренек лет десяти, крикнул «зараз», поджал «по-военному» локти и побежал.

— А може, дядька Георгия забачишь, то айда тикай до дому! — крикнул ему отец вдогонку.

Мишка ответил каким-то раздраженным тоном:

— Та з-з-знаю!..

— Так, так! — говорил между тем Сергей Николаевич. — Ушел он в секту, значит?!

— И чего он там не видел, скажите мне, — промолвил Гудзенко. — Сменял православного попа на баптистского— хрен на редьку — и думает, что это он до самого бога добрался... А всё куркули наши! Стали они евангелия получать из Германии и ходят сытые к голодным и доказывают, что мало кушать — для здоровья польза.

— А много их?

— Кого?

— Сектантов?

— Полдеревни. Если не больше.

— Так! А пробовали вы с ним поговорить, с этим Сурду?

Вместо ответа Гудзенко постучал костяшками пальцев по столу.

— А жена его? — спросил Сергей Николаевич.

— Жинка — другое дело. Он-то сам человек тихий, той Георгий. А Мария — нет! У ней душа не тихая, ой, нет! Но, заметьте, и с ней не сразу дело пошло. Очень она тоже было в религию ушла. А баптисты ее грамоте научили, чтобы она могла читать на молениях про всякое такое божественное. И тут стала меня досада разбирать: почему же я не догадался ее грамоте обучить? Где ж, думаю, моя-то голова была? А у ней брат есть, Трофим Рейлян. Еще он не совсем наш, но сочувствующий. Пошел я к нему. Говорю: «Ты хочешь в пар-

тию?»— «Хочу». — «Добре! Принеси листовку Марии, сестре твоей. Заставь, пехай прочитает».

В это время вернулся из разведки Мишка.

— Тату! — объявил он. — Казали тетя Мария, щоб вы шли! Бо дядька Георгия дома немае!

Мария Сурду, еще черноволосая, вся в черном, поразила гостя своей строгостью, почти суровостью. Ее глаза уже утратили бархатистость взгляда, какую видел я за одиннадцать лет до того. В них теперь проглядывала та «нетихая душа», о которой говорил Гудзенко,— какая-то неясная, быть может надломленная, но не поверженная и неумолимая сила.

Мария, видимо, догадывалась, что гость принадлежит к партии, и подумала, что он специально затем приехал, чтобы разузнать о ней, о ее религиозном прошлом. Поэтому она как-то подобралась, подтянулась, точно приготовилась выслушать упреки и защищаться. По гость ни о чем и не спрашивал. Тогда Мария заговорила сама:

— Вам рассказывал Иван Тихонович, что я была в секте?

— Рассказывал.

Ей хотелось раскрыться, ей надо было услышать, что скаж.ет обо всем этом деле старший партийный товарищ.

— В первый раз, когда брат принес мне листок от Ивана Тихоновича, — начала она, — и я стала читать, я задрожала. Думаю, вот пришел дьявол искушать меня. Долго я молилась и наконец бросила листок в огонь.

Мария говорила глухим голосом, низко опустив голову. Она боялась, что ее осудят, и думала о том, как же будет с ней, если товарищи от нее отвернутся.'Куда она пойдет? С кем она останется? Однако она все же находила нужным рассказать о себе все, что ей казалось самым предосудительным и о чем она больше всего сожалела.

Но Сергей Николаевич перебил ее:

— Зачем вы все это мне говорите? Партия верит вам, надеется на вас. Даром вы себя расстраиваете.

— Да?! — как-то просветлев, воскликнула Мария.— Спасибо вам.

. Она порывалась сказать еще что-то, но со двора донесся скрип телеги: это вернулся из города сам хозяин. Он был не один.

— Ой! — воскликнула Мария. — Не хочу я, чтобы они вас видели. Особенно этот его дружок, Мазура. Это кулак, сектантский батько. Не надо, чтобы вас -видели.

И пока Сурду распрягал клячонку, в доме повторилось— в ином варианте — то, что уже однажды там произошло за одиннадцать лет до описываемого дня.

Подобно тому, как Георгий Сурду спрятал меня в чистой половине дома от жены, Мария быстро спровадила туда Сергея Николаевича и Гудзенко.

Но сектантский батько попрощался с Сурду у порога. В дом вошел один хозяин.

Сергей Николаевич и Гудзенко услышали его недовольный голос:

— Почему табаком воняет?

— Потому что курили, — равнодушно ответила Мария.