В ольховой мгле, как олух во хмелю,Я чепуху дней ласковых мелю:Непрошено они мне прошлым стали.Об этой сплывшей прочь нептичьей стаеСкорбя всерьёз, вернуться их молюБез устали — глазами и устами,Оставлен в сонме вспоминаний голыхГлодать голодным глыбы тех глаголов,Что Отжили своё. Навеселе —Невесел, слёзы лью о журавле,В руках душа синицу — словно олух,Хулящий мглу ольхи в ольховой мгле.
7
Пока из моих трусливых костей — трясинаНе высосала нутряные остатки меня,Я план побега как славного выношу сынаИ в срок разрожусь — надрывно, не временя;И брошусь в небо, устав на своём фрегатеВольготного моря бескрайнюю скуку ругать.Я вырвусь с корнем из горько-покорной гатиИ, высью нависнув над нею, постигну, что гатьКонечна при всей неизбывности осточертения.Презрев её прелесть, как всякий — кто окрылён,Сквозь толщу времён понесусь против их течения,Сквозь толщу туч — к тебе, мой Единственный Он.Пучины, беспечно почившие в розовых ризахЗакатного пламени, — вспять не пустят пути…Покуда лелеешь мой полузабытый призрак —Лелею надежду предстать пред тобой во плотиБеглянкой темницы, осколком тоски насущной,Который над Известью всех неизвестных ГолгофРаскрошится в звёзды… Воссоединимся — на суше,Слившись с тобой на одном из иных берегов.
8
Помнишь письмо своё? «Вот бы однажды — в сон,А, пробудившись, увидеть тебя — подле!..»Мне — до того не забыть, что ужаленным псомПятую ночь ворочаюсь. Кажется — боле.Милый, я воин: в сонме немилых персон,Хоть и одна одинёшенька в этом поле.Воин — а значит, пахота мне — воевать;Страшно — впрягаться, но гибельней — не напрягаться.Скарб паковать — всё равно что латы ковать,Коль толковать в мерзком русле мирской навигации.…В жёваный одр освежёванная кровать,Гроб каюты. Пора!.. Ой пора — выдвигаться.Ночь над рябым простором, подобно льву,Пасть распахнула. Я, малорослый рыцарь,В лунном рычанье измазан, — победно ревуПеред тем, как во ртутной пучине скрыться.…Если прочно держится на плавуСудно — бегут с него храбрецы, не крысы.С палубы — в путь. С целой тьмою матёрых волнБьюсь я одна, отхлебнувши солёного бою:Бою, солёного п отом врага. ЕгоРать борозжу, бережёная светлой тропою…Помнишь письмо? Раз почишь ты. И — о волшебство! —Кожей внезапно почуешь, что я — с тобою.30.06. —8.07.2013 г.
Мой Ангел
маме
Горя чужого с ладоней своих не лакав,Я, ротозей, в грозовое небо глазею.Ангелов видно, толпящихся на облаках —Но не смелейших, что предпочлиземлю,Чёрную землю. Один — тот самый, с икон,В скромном, однако, обличье знакомый немногим —Там, где родился, привык ходить босиком —Здесь посемупостоянно стираетноги.Там, где родился, светить не умел он святейПрочих, по святости равных ему, собратьев.Нынче, попав в паутину земных путей, —Пух зашивает в подушки своих детейТаинство ангельских крыльев на то истратив.Сыну да дочке на счастье тогу пустил,Им на удачу свои переплавил нимбы…Лишь бы росли, никогда не бросая расти,Тихим всесильем его незаметно хранимы.Ангел в заботах земных поострел лицом,Строго-прекрасным, что небо над грешным градом.Он втихомолку выходит на связь с Творцом —Нежной прося молитвой за тех, кто рядом.С небом по-прежнему дружен, порожним загружен,Молит о ближних — батрача, готовя ужинИ засыпая пообок с больным мужем,Бога в оконных экранах ища голубых.Именем светским подобен святой княгине,Утром встает на работу, как все другие,Только страдает дыхательной аллергией,Здешнего воздуха так и не полюбив.Горе чужое — микстурой, в час по глоточку,Пьёт через силу, уже нахлебавшись вдоволь.Ангел просит за сына. Но чаще — за дочку,Блудную дочку, которой не встретишь дома.А, исчерпавши лимит-то суточных просьб,Плачет — слезами. На деле — небесной манной…Ангелов видно. Их путь на земле — непрост:Я одного из такихназываюмамой.
Из окопа
Милая!.. Говорю с тобой — из окопа,Каждое слово бабочкою выпускаяВ мирное, мирное небо твоей души.То, что — вслух — онемелым никак языком-то;То, что — огромно, как перезвон пасхальный, —Сердцем кричу тебе. Слышишь? Оно дрожит.Нет… Не кричу. Рокочу! — огромной любовью,В мякиш крошечной жизни зубами вцепясь.Слышишь ведь: знаю, готовый к любому бою,Кроме того,в каком суждено —…пасть.Милая, мы четвёртый день под обстрелом!.. —Эдак поймёшь, отчего пугают огнём.Густо-седой,воздух кажетсяпостарелым —Чёрт! — точно всякий из нас, ст ону… тонущих в нём.Чёрт подери!.. Страшно, милая, как ни крепись мы —Мы, не просившие ни золочёных — на лацканы,Ни горячих, гремучих, свинцовых — в живот.Знаешь, я ненавижу… себя — за письмаТем матерям, чьих безусеньких, недоласканных,Хоронил,стыдясь того,что живой.Братьев! Своих — хоронил в солёную грязьСловно в бреду — рыдая и матерясь.Милая… Слева! Славка, наш активист, —Навзничь! И замер — глазами — пустыми, сурьм яными.Справаумолк ничкомпод вселенский визг —Макс.Из окопа один, как перст, — удивись! —Нагло, как средний перст, устремлённый ввысь,Каской-напёрстком торчу. Эх, помру безымянным!..Слышишь ли?.. Каждый подохнет здесь безымянным!..Там, наверху, хохочет шальной монтажист,С нами сроднивший проклятое ремесло.Тут пред глазами проносится целая жизньМежду «Ложись!..» и «Господи, пронесло!»Целая жизнь, что смеётся на мирном ветру…ТЫ пред глазами — смеющаяся: «Обними?..»Нет!.. Не паду!.. Нет — конечно, я здесь — не умру!..Слышишь меня? Моя милая, милая, ми…
Товарищ
Посвящается Максу Потёмкину
Эта Москва — для бескожих Нас,Втиснутых в пару тел.Ночь под ногами хрустит, что наст.Взял бы — да полетелКаждый — из идущих двоих,Из идущих — вдвоём.Только вот — недов ыдоивСуть из себя — живьём, —Не воспаришь. Эх, жесток тариф:В теле, данном внаём,Я, проводница Словес Твоих, — Уж на суде Твоём.В ногу со мною шагает друг —Тяжко, как на войну;Пара — нас разделяющих — рукПёрстно срослась в одну.Друг, как и я, исторгает пар —Сутью из всех пор,Ведь и другу плоть — скорлупа,Сквозь которую — пой.С другом бредём мы: он да я,Вслух не дивясь родству,И выпускаем Твою явьСловом в нашу Москву.
Заклинатель змей
Там, в голове, тараканов пожрали змеи,Мыслями после слепыми скрутясь в клубок.Надо б изжить окаянных — да всё не смею:Я ведь и им-то — весьма кривобокий Бог.Знай извиваются, тел не щадя осклизких;Сыто шипят: мол, не смеешь — и дале не смей…Где твои очи цвета сентябрьских листьев?Где ты, святой заклинатель моих змей?..
Чайка танцует
Чайка танцует!.. Смотрите: танцует чайка —Там,за кормою,метрах от силыв трёх.Плавно — ловчее, чем вольная половчанка,Пылом — плачевней,чем уличныйскоморох.Белая духом — с лаской отцовской, былиннойПляс свой глядит в голой глади —сквозь вечера:В водах речных, отливающих мокрою глиной —Той, что молчитчеловечьим рукамгончара.Смотришь безвыдохно,взгляд отвести не смея:Плоть искупав искупительной смертью дня,Что остывал, горизонтову кривь кровеня —Чайка танцует, как самая Саломея;Там, за кормой, на глазах у праздных людей,Прозою взора прозревших для этого танца,С плеском вершит ослепительный пляс святотатцаТа, до которой —лишь пара шаговпо воде.
Кажет бессонница сотню своих языков
Кажет бессонница сотню своих языков,Пляшущих дерзко в разинутом зеве камина;В рот ему смотришь — томно, неутомимо…Кровью хмельною в очи плюётся альков —Так, что созрелое зарево по небосводуСкул твоих — жгучей слюною цветёт, ведун.В алое вольное пламя глядишь, как в воду,Полувнимая пылу палимых в аду.Сидя на корточках, хрупким хребтом сгорбясь, —В пекло — главой ты, во львино-ревущий рот.Слушаешь… — Их, заточённых в посмертный грот:Слушаешь каждый до крика расплавленный голосСлушаешь, глядя, как в воду. А та — кругами:Кольцами скорби в количестве девяти.Спи, искупавшись в г оре и перегаре.Нет, не жалей.Нет, не желай — войти.
Мечта
Мальчик,в душу глядящийнебесным долинам,В етра их высисвоим парусамвзалкав —Свет да сойдется клином тебе журавлинымНа том, что сильнее синицы, смятой в руках!..Ты, отгуляв по рукам сгурьбившихся грабель,Лбом посинел — в синь безвременную влюблён!..Мальчикмечтал построитьлетучий корабльИ не заметил, как самвоспарилкораблём.Мальчику взрослые выли,мол, нет в томпользы;Мол, «малой, разобьёшься — не очумей!..»Только рождённому реять —совестно ползать:Гордому суднуи дно милее,чем мель.Небь океановой пьянью в очах зеленится,Не сберегли окаянного, не сберегли!..…Глянь: на земле,какойпредаешь синицу,Вкруг-то тебягнездятсятвоижуравли!..
В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО
Стефании Даниловой посвящается.
В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО;Греет балкон безлюдный тебя в ладонях.Знаю: суда ожидаешь, как гарнизон —Вражьей атаки да писем, ещё-не-вдовьих.Солнце грузно садится за горизонт;Скатится в «пацталом» — приговор отдолдонив.Это твоё — заключение; ясно ежу:Жаждешь вердикта, в решётку балкона кидаясь.Бог тебе шепчет закатом: «Освобожу!..» —Жёлтым, подобным множеству, словно китаец.…Боженьке мил — обожавший. Искрясь, в абажурЗаточена не будешь навеки, таинствСчастия не вкусившая, вольных, как танец.«Освобожу. Слово чести: освобожу!..»…Стрелы Амур окунает в кадаверин;Две уж торчат из груди твоей. Небо — в помощь.Мечешься, мучась. Но верь: у тебя внутриВвек не увянет живучей души спорыш.А про «обняться некем» — не говори.Не говори, покуда меня — помнишь.