Чтение онлайн

– Это воздух свободы, Гийомах.

– Мы, лишь искаженное восприятие нас, другими людьми, Пи Ви. И совсем не важно, сколько ты перевел денег на благотворительность, и согрел бездомных щенков встреченных на пути, все будут знать тебя исключительно как, того безумного Голландца, который разносил мефедрон по кладбищам, прятал пакетики фена в оскверненной лондонскими тедди-боями могиле за номером девяносто семь, участок Дэ. У меня чистые руки, но они будут в крови, когда я найду Палестинца» …

Ночь – застывший сок малайзийского дерева, наскоро сшитый кожаный мяч, набитый предварительно сваренными гусиными перьями… гуттаперчевый гаитянин – черный расист и антикоммунист, блуждающая под электронный бит Оскара Салы, улыбкой Барта Старра, по руинам сожженного японского храма Кинкаку-дзи, ирландским кружевом, благодатно ступая по мощенному золотыми листами полу… неприлично заглядывая в окна выцветших квартир бесформенного пятиэтажного дома, сквозь фиолетовую мозаику оконных роз… Кукурузные люди – сербские и французские мигранты, почетные ветераны боевого арьергарда «Масорка» – вывалились в ночь, разжигали костры и, жарили на большой чугунной жаровне клюв петуха, танцевали под песни Шейна Макгоуэна и Джуди Коллинз, пили тибетский чай с солью и маслом яка, и свекольный «сэм», закусывая домашний самогон домашним хлебом с примесью сорока процентов картофеля, и домашними блинами со щукой, цитируя друг другу диалоги из пьес Ионеско, переходя с французского на ирландский, перегруженный манстерским диалектом. Они словно мычали, говорили с многовековой обидой в голосе, некоторые говорили довольно быстро, через нецензурную брань, проглатывая окончания слов, скорее всего из-за отсутствия передних зубов… Вынося мирскую суету за скобки. У них тут свое этико-религиозное братство со свободной умственной инициативой …

Я заливаю в емкость керосиновой лампы Дэви остатки ирландского виски «Пропер Твелв», аккуратно подрезаю хлопковый фитиль остро заточенным хирургическим скальпелем, поджигая его, выкручивая на полную мощность, закрывая язык разгоревшегося огня ламповым стеклом, приручая его… огуречное поле, скрытое бархатом простуженного мрака, вдруг озаряется тусклым светом, играя мистическими тенями потустороннего мира; движение в округ источника пластмассового пламени и тепла резко оживает, перерождаясь солнечной сферой – каплей расплескавшегося золота на репродукторе недосказанной осени, воинственной оболочкой «непальского садхгуру», совершающего пуджу на берегу Ганга …

Я ловко надеваю военную куртку M-43 (меня интриговала идея ношения милитаристической детали гардероба в инновационных джунглях «Вавилона н.э.», к тому же, так мне было удобнее согревать бездомных щенков, встречавшихся мне на пути, ведь современные города – это агрессивная среда, и в них нет романтики), цветом песочного камуфляжа, кислотно-желтого, выменянную мной у толстяка Фулка, по кличке Авокадо, местного аскера, на дебютный роман Яна Флеминга (дело в том, что Фулк был адептом религиозного учения каббала, которое, трактует желтый цвет – как депрессивный и, приносящий несчастье поэтому он легко согласился); складываю аккуратно в свой рюкзак: домашнее печенье с фиником и кунжутом (примерно два с половиной фунта); банку сюрстремминга; банку рисово-томатного супа «Кэмпбелл»; несколько фирменных рубашек от «Фред Перри», в красную и бело-голубую клетку; корсиканский складной нож для вендетты, недопитую бутылку игристого мозельского рислинга, четыре банки темного пива «Гиннесс», курительную трубку из кукурузного початка, тыквенную флягу, зубную щетку и полотенце; головоломку Эрне Рубика, светящуюся строительством Махабат Макбары – документальной кинохроникой Жоржа Мельеса (я спешно опустошил его еще утром, когда жаркое осеннее солнце, где-то высоко, в голубом ситце безоблачного неба, светило по-летнему жарко, окропляя пустотой своего дыхания – умирающий бархат земли, засеянный дикой геранью с пурпуром распустившихся цветков, и красно-желтые полураздетые дубы и ивы, в поисках курительной трубки из кукурузного початка, лежавшей на самом дне рюкзака) … отправляясь до ближайшего железнодорожного полотна, чтобы трейнхопом доехать до Дин-Гонви …

В воздухе вкусно пахнет ореховым шоколадом. Керосиновая лампа бьется об ногу, крепко зажатая правой рукой, обжигая теплом. Звездное небо, чистое как капля опиума, прошитое вдоль и поперек: космическими кораблями, искусственными спутниками земли, орбитальными станциями, метеоритным дождем лилового цвета, раскинулось над этой безлюдной гамадой, обрушившись на меня миллионом ярких киберлиц… Я бесшумно ступаю по пшеничного цвета мокрой траве, согретый бархатным пением затаившихся в небрежно засеянной луговой овсянице цикад, лениво направляясь к железнодорожным путям… немного застенчивым «жестом Эффенберга» – прощаясь с этим местом… И оно прощалось со мной, салютом Беллами – распарывая живот Вавилонской принцессе, на велюровых легких октября, где повсюду следы рыжей осени… Теперь, там, позади, на огуречном поле, надолго поселилась зима… и, было совершенно не важно, по какой причине и когда именно мир ушел вперед. Он ушел… пока я носил длинные дреды (местные эмо-киды как-то сказали мне, что когда мои дреды дорастут до земли, я смело могу уйти – метафизически), такие, какие носят непальские садху, ходил босиком, и курил высушенную в тыквенной фляге пленку со шляпы красного мухомора, завернутую в эстетику курительной трубки из кукурузного початка, безукоризненно точно начиная каждый свой новый день, подобно Хемингуэю, с бокала холодного шампанского и, чтения утренних некрологов, поймав такой psy трип, после которого, кроличья нора Алисы покажется серым сортиром …

«О, мой дорогой! Как же я устала быть Алисой в Стране чудес! Это звучит неблагодарно, но я так устала».

Алиса Харгривс,

из письма к сыну Чарльза Доджсона

#Когда Алиса повзрослела

Дин-Гонви – город Соленого озера; футуристический и новый… Упраздненная столица «Вавилона н.э.», сюрреалистический город чудес, посреди мескалиновых джунглей, камень и бетон на лепестках тысячи орхидей, Мачу-Пикчу современной цивилизации …

Он вырос на галлюциногенных початках сахарной кукурузы – соломенной вселенной; Дин-Гонви нет и десяти лет… Город-призрак, построенный временно, на период работы нефтяников из «Шелл» – обреченный на одиночество, после того, как героиновые иглы деревянных нефтяных вышек – выстроенных и помещенных в прибрежную область, на расстоянии около двадцати пяти милей к востоку от города, выкачают последние капли крови, из артериального русла земли… оставив после себя миропорядок хвойных садов, где сочным плодом голубых яблок, будет цвести корейская пихта.

Главная улица Дин-Гонви, улица им. Генри Детердинга, делит город на две равные части: мусульманскую – неряшливую и нищую; суетливую, как эспланады Бомбея; с узкими бульварами и аллеями, кабаками и рынками, марокканскими кофейнями, бистро и уютными йеменскими ресторанчиками, где, на завтрак подают сладкие слоеные пироги, соленые лепешки из очень тонкого теста с йеменским медом, и молочный чай с имбирем и корицей… где, бытовой мусор и будничная грязь, выплеснутые прямо на макадам – помои, – неотъемлемая часть этого хинтерланда (ходить по этим тротуарам мягко: лоскуты бумаг, папиросные коробки, объедки, подсолнечная шелуха), точно такая же, как и гробница с люминесцентным прахом Сулеймана Шаха в Сирии… и, социалистическую: территорию мистического реализма по Маркесу, где вместо назойливой рекламы около-колы на городских баннерах и фасадах многоэтажных домов, красуются реалистичные граффити-портреты с изображением Вождей мирового пролетариата: от Кастро до Мао Цзэдуна, от Ким Ир Сена до Чойбалсана, от Хо Ши Мина до Агостиньо Нето, от Сталина до Готвальда, от Поллита до Тореза; где, кривая линия конно-железной дороги, протяженностью в семь тысяч милей, сталью алюминиевой соли, прорубает свой транспортный путь через весь коммунистический пояс, проходя через заброшенный хаос фруктовых садов и ягодных: смородины, малины, ежевики и крыжовника… Доходя до самой окраины города, где гелиевые трубы мусороперерабатывающего завода им. Ленинского Комсомола, выбрасывают в свинцовую пустоту неба ткань ритуального дыма – пластиковой чумой; трубы заводов как горящие сигареты на самом горизонте под свинцовым небом, окутанные топленым молоком тумана, горят, будто невидимые, а перед ними бесконечность торфяных болот …

Дин-Гонви – построенный в иносказательной форме полумесяца, возведенный из кукурузного хлеба, постепенно начинающий гнить, плесневеть и разлагаться, олицетворяя свою неоспоримую бренность, созданную человеком… Дин-Гонви пересекают совершенно прямые и худые улицы, вдоль и поперек; с ультрасовременным речным портом, куда по воскресениям пришвартовываются загроможденные: солью; табаком; алкоголем; дегтем; мелом; рыбьим жиром и свиной щетиной, сухогрузные баржи, и иранские военные корабли …

Людей в этом городе хоронят по примеру древних египтян – в глиняных саркофагах, над землей, совсем недавно в Дин-Гонви вспыхнула эпидемия холеры, и безработных заставляли копать эти могилы, кое-где братские могилы для умерших рыли экскаваторами; и верстовые столбы пронзают илистую глину по всей территории этой бесполой земли, а все концертные залы превратили в мечети и в госпитали для больных коронавирусом …

Вначале 80-х большое количество жителей – африканские и сирийские беженцы, алжирские пираты, стиляги из Конго и пакистанские мигранты, навсегда покинули Дин-Гонви, выбрав в качестве нового места жительства: Лондон, Дублин, Эдинбург, Кардифф и Белфаст, в поиске лучших школ, улучшения условий жизни и чувства безопасности. Оставшиеся в Дин-Гонви, были людьми, которые не могли себе позволить переезд или те, кому просто нравился постмаргинальный образ жизни, классический образ жизни на дне; к середине 80-х, отток горожан оставил позади бедных, необразованных, безработных. Почти две трети домохозяйств имели доход ниже 80 000 марокканских франков в год. Город с одним из самых высоких уровней преступности в «Вавилоне н.э.»: усыпанные мусором пустыри и разрушающиеся футуристические комплексы из 60-ти домов в форме летающих тарелок из прочного стекловолокна, многие из которых заброшены; город – застывший во времени, где повсюду видны следы геноцида, следы двадцатилетнего правления Виртуального президента …

***

Я шел к каменной дамбе (а-ля дамба Гувера), на окраину города (я сидел на высоком откосе, скрестив ноги, приняв удобное для себя положение; слушал стук дождя, падающего на листья гиацинта – комнатного цветка, бело-лилового, посаженного мною в память о Слай, который, теперь, я постоянно носил с собой… Курил крэк и сочинял стихи об Анри Грегуаре – французском католическом священнике; о цветах, природе… людях в свободных одеждах, хиппи-химиках; я находил в этом утешение изоляции, удерживая в сердце своем бесконечность… Я дышал чужим воздухом, ел чужую еду, жил в чужом доме, спал на чужой кровати, пользовался чужим арпанетом… И, лишь там, сидя на вышине семидесятиэтажного дома, глядя в спокойствие растаявшей воды, я заносил в блокнот тишину, постигая некую безусловную истину, освобождая разум, разрывая круги сансары – бесконечную смену Рождения и Смерти, ел фиги и пил маисовое пиво: достигая полного просветления… И мне нужны были эти Поля Иару, эти поля галлюциногенных камышей)… Шел по неизбежности электрической железной дороги, земляное полотно которой, проросло: трёхрёберником и побегами вайя, нетронутое человеком, девственно чистое; неторопливо шел, под метилфенидатом, в густоте викторианского смога, оставив за спиной: деревянный куб заброшенного покосившегося изжитого дома, выполненного в стиле модерн – замкнутая кривая на плоскости оптической иллюзии, шел меж двух стен растущих по обочине этой транспортной артерии – подсолнухов, высотой около двух ярдов, шел уверенной походкой социального изгоя, позади канатного трамвая, обклеенного ретро-рекламой около-колы, ползущего плавно, очень медленно… передо мной; я пил тыквенный латте из «Данкин Донатс», для того, чтобы согреться (пришли холода – серебряным электродом, это было неизбежно, точно также как и восход солнца), заедая свой голод фирменным Биг Кингом, который, напоминал голову рассеянного и забавного человечка: полукруглые булки с кунжутом – это шляпа-котелок, повидавшая на своем веку много приключений, и не раз побывавшая в руках портного; фетровая шляпа-котелок, из-под которой, игриво торчат зеленые, не расчесанные волосы салата; два круглых ломтика огурца – узкие корейские глаза; говяжья котлета – сморщенное и суровое рабочее лицо; сыр, словно высунутый язык, неприлично торчащий из тонкой прорези невидимого рта… По висевшим на деревянных столбах электропередач уличным громкоговорителям была объявлена первая в мире воздушная тревога, – тяжелым звуковым сигналом, свинцовым облаком, распространяясь волнами безумия над Дин-Гонви.