Чтение онлайн

– Как говорил По, и все что я любил, я любил в одиночестве.

Безличностно бросаю я, засунув капсулу с марихуаной себе в нос, а к босым ступням примотав пакетики с «пошлой молли»; к ноге «чекистский» маузер, выгравированный золотыми вставками и брильянтовой вязью библейских цитат по всему периметру боевого пистолета.

Я аккуратно упаковываю в свой городской рюкзак: ультрамодную экшн-камеру «Гоу Про»; билет на самолет до Веллингтона, купленный днем, когда моя тетка, будучи католичкой, вышла замуж за немного неуклюжего, рыжеволосого уроженца Эдинбурга, протестанта, с детства болеющего за «Джерс», которого я ненавидел; несколько антиисламских стикеров, изображающих крестоносца преследующего женщину в парандже с АК-47. Красивый двубортный пиджак из бежевого габардина, сшитый в Париже, холодную баночку около-колы, пакетик пап-корна, и пакетик сладких каштанов обжаренных на углях; головоломку Эрне Рубика – плюющую медью электрической экзальтации за датой пятнадцатого марта две тысячи девятнадцатого, сгорая на авангарде мусульманского рождества – спелым плодом тибетских ритуальных черепов, истекая сладким сиропом Джордано Бруно …

VIVA La MUERTE!!!

– Если я завтра погибну, Крис, похороните мое сердце вдоль железнодорожного полотна, в Мексике, там, где умер Нил Кэссиди от передозировки загадочной золотой пыли. Похороните меня в биологически разлагаемом костюме из грибов в вишневом сквере, рядом с Собором святого Патрика, на острове Валентия, у холодных стен приюта Мертвых, на горе Моурн, на вершине погребального каирна, у башни памяти Лайама Линча… И я вернусь снова, Крис – дождем из фруктовой карамели и мятных леденцов, прольюсь кассетными бомбами над территорией Пакистана, под саундтрек грайндкора от группы Анальная Пизда… неоновой радугой над Керри, нераскаявшимся, упорным и непреклонным еретиком.

Пытаюсь сбито резюмировать, выходя на холод октября …

Завтра все мечети Крайстчерча будут полны, ведь у смерти всегда Sold Out; мне, теперь, осталось лишь скитание одинокого человека, надеющегося обрести свое сатори, напавшего на след Ионы; око за око, зуб за зуб – это есть справедливый суд, «Соломонов суд» ведь время от времени дерево Свободы нужно поливать кровью тиранов и патриотов …

Мистер Винтер, суп готов, томатный гаспачо для Сталина …

Кесарю кесарево, а Божие Богу …

Все, что мне осталось – это автостоп, ночевка на автобусных станциях, пара литров воды и отсутствие еды по двое суток… Спать на бетоне? Выживание длиною в век, где после рассвета никто не проснется… Жизнь на кокаиновой линии, растворившись кодом биологической памяти, нервами оголенной передозировки на авторитарном теле колючей проволоки, протянутой по всей географической широте нашей минорной планеты… Путешествие с «устричным пиратом» на шхуне «Скарлетт» и нелегальная ловля атлантического лосося в бухте Дублина с ирландскими китобоями: «Возьми еще индюшки, брат. Веджибургеров?» …

Абонент недоступен.

Настоящий художник производит вещи, которые не нужны людям. Но он чувствует, что дать их людям – это его призвание. (с) Энди Уорхол.

#Индеец племени мохаве на реке Сакраменто, туманным утром.

Дин-Гонви просыпается ровно в шесть. Его будит азан, призыв муэдзина к молитве, похожий на песню… Кирпичные трубы металлургических заводов, где-то вдали, скрытые гуталиновым флером рубинового цвета тумана, за открытым окном, как высохшие пальцы старухи, прожженные артритом – тянулись высоко вверх, в выкуренный темно-синим сиянием купол неба, отражаясь искривленной реальностью в сияющих просветах разбитых домов, тающих светом домашних ламп, оливково-светлых, в ульях приталенных окон мозаичных таун-хаусов, выстроенных в ряд бесхитростных террасных домов, имеющих общие стены с соседями, – цепь похожих друг на друга построек из красного кирпича, несущих на себе печать обветшания… Мармеладного свойства, поблекшие колеса железнодорожных поездов на Лондон, отстукивали неровный бит своего вечного движения, ритмичным дыханием своих бензиновых легких, там, по кривым змеевидным дорогам; там, где портальные краны, причалы, и седые от соли скалы, рядом с заброшенным католическим кладбищем – выглаженным беспорядочностью вишневых деревьев… Твидовой медалью революционеров Экваториальной Гвинеи – кровью в песок… застывая, пароксизмом распятой мечты, на анатомии африканских растений …

Я стою около большого шестиугольного окна, напоминающим пчелиную соту, с ажурным переплетением в виде разноцветных лучей, от фиолетового, до алого, исходящих из центра, в виде распустившейся розы, в заброшенном здании, с отключенными в нем коммуникациями, в форме полого цилиндра – недостроенного небоскреба Мухаммед-Сити, в 54 этажа, высотой в двести ярдов, превращенного в притон: местными сутенерами, бездомными испанскими коммунистами, сирийскими беженцами, транссексуалами, стареющими травести, барыгами «кикером», с плетеными сумками наперевес, с надписью «Мешок, полный наркотиков», и ирландскими ковбоями, – все: в бумажных масках; им, как и мне, совсем некуда было идти, в сложившихся из-за пандемии обстоятельствах, когда весь мир – остановился, и сейсмический шум городов стал тише, и работники ЧК/сотрудники ВЧК сортировали вновь прибывающих в Дин-Гонви людей: на тех, у кого есть шансы на жизнь, и тех, у кого их не осталось, забирая последних в контрактационные лагеря, что на окраине Ротерхэма, в десяти километрах от Шеффилда; с верхних этажей которого, открывалась панорама на весь город, удивительный вид на заснеженную гору Уишань, проросшую изнутри фосфорными стеблями чайных кустов и ананасовыми деревьями; и литейные цехи, на самом отшибе… жадно поедая банановый сплит, приготовленный по старому доброму рецепту миссис Мэри Илз, одними лишь пальцами простуженной руки, похотливо утопая в хрустальной плоти клубничного десерта (в первый день принудительной самоизоляции)… Стою, завернутый в шерстяной кардиган из камерунской козы, ярко-красный, и узнаваемую рубашку в стиле канадского дровосека Поля Баньяна …

Меня зовут Эммануил, но друзья знают меня исключительно как – Гийом: сын фламандца, с марокканскими корнями и нормандки, с валлийскими; порочно зачатого и, рожденного в Корке весной 85-го. Воспитанного в строгом алгоритме справедливых законов католической веры в Нидерландах …

Я записываю обрывки своих утомительных умозаключений бессвязными формулами своих порнографических сообщений себе в твиттер, исключительно на корейском языке – опять, в истеричном поиске своей личностной деградации, и, рассылая свои черно-белые фотографии в стиле ню, в редакцию тайского журнала «Вог», в надежде быть услышанным …

С улицы, тонкий ветер, зараженный геноцидом дней суицидальной зимы, в канун Рождества, зараженный радиоактивным йодом, меланхоличным пением шотландской волынки, доносит в холодные вены безнадзорного комплекса, трагические мелодии христианского гимна «О, благодать», разрывая свои воздушные резервуары теплом мертвой столицы… Внизу, карбоновые люди, бегали в своей предпраздничной/постпраздничной суете – продиктованной эрой всеобщего потребления, с набитыми карманами, в своих двубортных пальто: чернослива, сухофруктов, пряничных кукол, фиолетового картофеля, лимонного печенья, бельгийских крекеров, рождественских пряников и новогодних пирогов, пирожков с маком, оладей, тыквенных и подсолнечных семечек… по украшенным, разноцветными изолентами гирлянд, разбитым в нефть – улицам, в поиске новорожденного Иисуса… Отправляли новогодние ирландские открытки по почте и, сталкиваясь со мной в переполненных супермаркетах «Теско», в тот момент, когда я покупаю ирландское пиво и консервированный суп «Кэмпбелл», задевая меня перегруженными рождественской снедью тележками, недоуменно меня изучая, как бы безмолвно вопрошая: «Одна консервированная банка томатного супа и две банки темного портера в такой день, ты это серьезно, панк?» … депрессивное общество равнодушных очевидцев, забытые герои петролеумных войн, плотно сидящих на игле поп-культуры, запечатленные в памяти последних дней Сайгона – интимной религией пострадикального ислама… Это лицемерие в её чистом, неразбавленном виде, где смерть, в карминного цвета платье от «Версаче», наступает голой костлявой ногой на елочные игрушки – выжимая их в пыль, немного согнувшись, заглядывая в иллюминатор «Летучего голландца», потягивая яичный кофе в картонном стакане из «Данкин донатс», напевая: «Стены падубом украсьте, фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла, в эти дни приходит счастье, фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла» …

Я жадно затягиваюсь кислородным наполнителем моего свежесваренного сейчас «джойнта», вдыхая соленую плоть марокканского гашиша… Заедая свою тотемную боль порционными бусами мараскиновой вишни (во второй день принудительной самоизоляции), которую, я купил утром нового дня, вместе с пакетом пакистанского манго, на последние триста марокканских франков, на углу 14-ой улицы и 54-ой, у пакистанца продававшего чили-доги; на пути из Донкастера в Йоркшир… Этот суровый, загорелый в цвет древесного угля, тонкошеей араб, одетый в длинную рубаху со скошенным висячим воротником, штаны не достающие до лодыжек, шерстяную шляпу с мягкими полями над подстриженной бородой, и в золотого цвета сандалии, на босу ногу, с восковой головой реликтового таракана… торгующий джанк-фудом и шаурмой non-toxic… говорил о себе исключительно в третьем лице, посредством шифрованных, сложенных особым способом записок «пиццини», набранных на старой печатной машине «Оливетти»; этот, порядочный с виду аджамец, разбирал на бессмысленную, трудноуловимую мозаику слов и предложений, цитаты из Корана и, жонглируя в уме: числами, буквами и всевозможными пророчествами, выдавал тебе вместо языковых конструкций, свою систему коммуникаций… благословляя тебя, упоминая Аллаха и пророка Мухаммада (салла-Ллаху алайхи ва-саллам), проповедуя об исключительно праведных делах в своей тайной криптографии… Он мешал «кукурузный эйч» с безалкогольным пивом в пабе «У Брейди», снабжая ЛСД-шную тусовку Дин-Гонви – бездетных битников и хиппи, весьма сомнительного качества различными синтетическими опиатами… Бессвязно сидел в самом углу, распевая морские шанти, рабочие песни матросов… вооружаясь мачете «боло», с криком: «Аллаху Акбар!», – нападая на ирландских девочек-шелки… пока я не прострелил ему колени… прямо у входа в синтезированный пеплом индивидуального горя – паб …

Я пережидал в этом недостроенном небоскребе, на самом последнем этаже, «черную субботу 62-го», ожидая, что во вторник начнется война; пережидал карантин, распространение коронавируса, который: закрывал производства, разрывал транспортные связи, опустошал улицы городов, и заставлял соседей бояться друг друга; рассматривая группу «Оэйсис» на марках Ирландской Республики, кушая холодный томатно-рисовый консервированный суп «Кэмпбелл», прямо из банки, запивая зерновым виски «Пропер твелв», из горла (в третий день принудительной самоизоляции) … Бетонные стены Мухаммед-Сити на моем, последнем, этаже, были беспорядочно выкрашены в розовый цвет Бейкера-Миллера, со втертыми во внутрь геометрических спин кристаллами Сваровски, и частицами красного фосфора, на одной из которых, висел портрет Мона Лизы, собранный из кубиков Рубика, на другой: граффити «Наши дети – Мы – Исламское насилие и притеснение», по остро заточенным углам, были приятным визуальным дополнением, расставлены сочно-зеленые декоративные комнатные пальмы, с неветвящимися колоннообразными стволами, с облитыми на листьях пластичными гранями драгоценных камней Ботсваны… Я со звериной жадностью вглядывался в любую незначительную деталь этой бесконечной, бессодержательной квартиры, похожую больше на подземную парковку – мусорную и незавершенную, пытаясь понять, захмелевшим разумом, запомнить – задыхающуюся картину невероятного абсурда постмаргинальной реальности, придуманную Джей Эф Кеем; медленно пожирающей растоптанные флаги экономических политических и культурных центров мира, устанавливая на территории своего геноцида свои – la regle du jeu; свою – правду (правда – нелепый космический Секстет Сейферта, группа продажных коррупционных галактик, расположенных в созвездие свиней)… Урбанистического вида бетонный пол, остромодного цвета, морского синего, в бурбонских розах, пурпурно-красных, с постеленным бордовым ковром со множеством лабиринтов буддистских символов мандзи, в центре которого стояла миниатюрная статуя Христа, раздающая вай-фай, и рядом: жестяная бочка, разрывающая свою прокуренную глотку хаотичными языками ртутного, разведенного в ней – пламени, ярко-рыжего, около которого, греясь, вытянув руки вперед, стояли: испанские коммунисты, скейтеры, учителя йоги, сирийские беженцы, транссексуалы, и стареющие травести, продавцы крэка, ирландские копы, англичане с колумбийскими корнями и члены городских советов, – и они: пабствовали, барствовали, злословили о современных нравах, участвуя в кулачных боях на задних дворах, арендованных домов в Лавенхэме, любили королеву Елизавету и пили виски, как воду… Заполняя мумифицированное пространство светом своих узаконенных глаз; и через всю анфиладу этих подвальных комнат стояли столы, где, от края до края, стояли бутылки всех размеров, форм и расцветок, сверкающие серебром и золотом, а в округ: закуски, искрящийся хрусталь, крахмальные салфетки, горы экзотических фруктов, кроваво-красные ломти арбузов… И, неоновый Аллах, ужинал супом из бычьих хвостов, вместе с Серханом Бишара Серханом, ставя его факсимиле на засекреченных резолюциях… Ко мне, незаметно, со стороны домашнего алтаря – довольно мистического места: синего цвета камень из мелкозернистого кварцевого биотитового сланца, достающий до груди, накрытый белой шелковой тканью, в округ которого, на полу, были хаотично разбросаны: лепестки олеандра, небесно-розовые; несколько апельсинов, ярко-красные плоды граната; манго и гуавы; ароматические палочки, тлеющие лавандовым дымом – зернисто-серым; винтажные открытки на Хэллоуин, ирландские шиллинги, австралийский журнал по парапсихологии за февраль 45-го, рождественские открытки Викторианской Эпохи, на которых, снегири, с горящими спичками в своих крыльях-руках, словно с восковыми факелами, шли стройным отрядом по белому полотну бумажного снега и нарисованные карандашом – прудовые лягушки в стильных, каштанового цвета фраках, весело отплясывали чечетку под окнами багдадских мечетей; и масляная лампа, освещающая оранжевым светом портрет Гитлера, выполненного в фирменном стиле Ганса Гигера, висевшего прямо над благочестивым валуном… и, собранного из наконечников стрел племени каннибалов Бачесу – большого концертного органа… Подошел довольно усталый и очень испуганный Унабомбер; абсолютно голый, лишь в синего цвета туфлях (очень высоких туфлях, туфлях а-ля барные стульчики, высоченных туфлях-небоскребах, дизайнерских туфлях с россыпью сверкающих страз, туфлях для королевы рок-н-ролла); ярко-красные пухлые губы, развратным природным богатством украшавшие нежное лицо итальянца, эстонского происхождения, цветом томатного сока, взращивали в моей голове грязные мысли об оральном сексе; белизна его обнаженных плеч, аристократичная бледность лица, – все как бы превращалось в мрамор, неподконтрольно возбуждая; в хрупкой руке, непризнанный миром гений, уверенно сжимал Коран, который, звенел мелодией эротического оккультизма, хитами британской рок-группы «Колыбель Разврата: «Порою тебе приходится пожимать руку, которая помогает тебе выжить в этом мире. Так говорил когда-то Адам, и это не так уж трудно понять. Так происходит каждый раз, и, кажется, что Бог никогда и не спускался на землю. И что же ты хотел здесь найти, ведь все всегда повторяется? Нет! Нет! Нет! Не время страдать! Нет! Нет! Нет! Не время убегать и скрываться! Нет! Нет! Нет! Не время сдаваться! Нет! Нет! Нет! Не время плакать!» … От него вкусно пахло маслом гхи и сандаловой пастой – втертыми в самую глубь прозрачной ткани жилистого тела… Он поставил ель в специальное ведро, наполненное каким-то странным гелем, подливая туда воду, продлевая ей жизнь, незаметно выкрал ее с близлежащей елочной фермы, вчера, после пяти, после традиционного «файв-о-клок»; украсил ее бантами, лентами и гирляндами из пап-корна, сидел на полу и аккуратно нанизывал на нитку разваренные зерна от кукурузы; пряча под елку бутылку ультрамодного ржаного виски «Пропер Твелв», празднично упакованную в старую коробку из-под обуви за брендом «Рибок», бело-голубую, перевязанную шелковой тесьмой …

– Ты можешь поджарить нам пару бургеров, Гийом? – ртутной паутиной своего нелогичного беспокойства, выдавливал в юное утро Теодор, грустно опустив свой потухший взгляд в пол, на беспорядочно разбросанные, раздутые сыростью тела, прочитанной миллионы раз антиисламской и антисионистской литературы; холодное оружие и патроны, валявшихся под ногами …

На часах было шесть часов утра, без семи минут шесть …

– Могу, – проглатывая тонкую плоть красного цвета вишни, утонув в открытом настежь холодном окне, спокойно парировал я, не повернув головы. – У меня как раз есть отличный говяжий стейк, лучший в Ирландии, и он уже полностью прожарен, совсем без сока, купил вчера, перед отъездом из Белфаста, в пабе «Soda Popinski’s», у Дуэйна Оллмэна, который подрядился там официантом, празднично одетого в костюм Санта Клауса, в канун Сочельника. Он выбрил себе узоры на висках и покрасил волосы в белый цвет.