Чтение онлайн

Все – это лишь жизнь в долг, как когда-то спел Леннон …

Я был под «кислой»; стоял перед психотропным зеркалом – цветущее: гипноДерстом на фоне неоновой мозаики из сложных геометрических фигур; в туалете «жареного говна из Кентукки», запивая таблетку метилфенидата водопроводной водой из-под крана… уродливой ржавой водой с высоким содержанием: железа, марганца и хлора; хотя, напротив, на краю фаянсовой раковины, рядом с никелированным краном, стояла полупустая бутылка южноафриканского сидра «Сухая Саванна»; и картонный стакан с теплой дымкой ромашкового чая с пряностями, листьями мяты, подслащенного сгущенным молоком… Я бедно скользил своими глазами по размытой, улетающей в нить пустоты: хрупкой фигуре своей обреченной тени; удивленный и шокированный; мои мысли циклично бегали по кругу, в моей кукурузной голове, пробуждая жадный аппетит мыслительного процесса: а, что если мудрый и опытный Джей Эф Кей прав? А, что если все мои желание и действия – это не что иное, как труд Сизифа: бессмысленная и неизмеримая, безрезультативная и эфемерная попытка закатить камень своего безумия на Голгофу моего искупления? Моя трагедия бесконечности… Я больше не мог воспринимать мир, таким сюрреалистичным, мрачным, бюрократичным, и высокомерно антигуманным, каким он, изо всех сил старался казаться; навечно потерянный в сумрачном лесу Данте – mythique… Меня разъедала, своей эзотерической эрозией: паранойя, ненависть, депрессия, зависимость, насилие иного сорта и бесконечная цепочка боли, которую не могли теперь заглушить ни алкоголь, ни синтетический опиум, как сильнодействующие антидепрессанты; не очередная победа «Павлинов» из Западного Йоркшира. Вот и сейчас, головная боль не отпускала меня, экзистенциональной притчей неонуар отдаваясь памятью, электронным дыханием, вышитым узором артралгии на небесно-синих зрачках Лаки Лучано, болью IIWW; болью моего отрешения… Я выпал из этой системы, мимикрируя в нечто большее, чем гражданин, и намного разумнее, чем обыватель, используя свою беспомощность и ненависть как топливо кислорода… в одном шаге от того, чтобы заделаться в серийные убийцы, отважно сражаясь за право: сосуществовать; кукурузный камикадзе, который спровоцирует ядерный холокост, умирая каждый новый понедельник, оставаясь маркером середины 80-х, плохим парнем рок-н-ролла, Бенни Уркидесом на околокриминальных улицах, кишащих: трансами, бутлегерами, барыгами, джанки и пэдди, легавыми и стукачами; педиками – юными, стриженных ежиками красавчиками… И мне еще только предстояло осознать всю соль поражения своей прогрессирующей болезни (скорее всего – это была болезнь Лу Герига)… вынюхать её катион с обнаженной груди Дика Руза, который ходит в модном костюме, и посещает престижные столичные клубы в фешенебельных районах Лондона – тонущего в брильянте лунного света …

Я все еще был под «маркой», окружая себя сладкой пеленой молочного дыма, разрывающим цилиндрическое тело моей меланхоличной папиросы… хотя, я больше предпочитал «меск», в порошке; мескалин меньше разрушал психику и был более красочен; а от «кислой» у меня: металлический вкус во рту; красные точки, как брызги крови, перед глазами; вкус чизбургеров постоянно менялся, сбивая с толку; олдскульный рок-н-ролл от Джерри Ли Льюиса звучал в голове …

Но, сейчас я: Высший Жрец от ЛСД; стою в бытие своего аскетизма, за картонной стеной – выложенной, цветом бивней африканских слонов, керамической плиткой, и разрисованной: от пола, до потолка – перевернутыми пентаграммами различных вариаций и видов, отделяющей меня от: вегетарианцев; граффити-райтеров, возомнивших себя новыми Бэнкси; тайт-эндов школьных футбольных команд; околокриминальных баронов Нигерии, тибетских монахов, – дегустирующих резиновое топливо транснациональной компании, пищевой яд фастфуд бара, под осенним небом Аргентины… брея свое лицо, и кукурузный початок своей растрепанной головы, острозаточенным хирургическим скальпелем, и – опять, запивая уродливой ржавой водой из-под крана, проглоченные в спешке четыре таблетки налоксона, пока кровь окончательно не мутировала в кокаин …

Рядом со мной, высокого роста, худощавый ливиец – антисемит и психоделический хиппи под фентанилом, с модной короткой стрижкой, в иудейском похоронном костюме, цветом новозеландской циатеи, с защитным амулетом «хамса», имеющим форму ладони, стилизованным в изображение трех поднятых пальцев в середине, и с двумя симметричными пальцами по бокам, бесполезно висевшим на тонкой шее, на уровне живота, в неоправданной позе, протирал, оранжевого цвета, песком, свое грубое лицо – будто бы копипаст лица Кантинфласа, выпиленное из дерева, стоя на коленях, совершая таинство тахарата, что-то шепча в пол: «Um, dois, tr^es, quatro. Um, dois, tr^es, quatro» …

Я снял бордового цвета классическую футболку «Фред Перри», с классическими белыми полосками на рукавах и растянутом воротнике, обнажая черно-белую татуировку на грудной клетке: распятый скинхед, в обрамлении лаврового венка, и надписи снизу: «Кто разрушает дело Божие, тот ополчается против воли Божьей», дотянулся до бутылки южноафриканского сидра, не отказав себе в удовольствие сделать несколько больших алкогольных глотков, дополняя приятно вяжущий вкус шоколадным батончиком «Тоблрон» … И, жизнь приобрела иные краски; удивительно и необъяснимо тонко, как всего лишь одна незначительная и маловажная деталь, способна всего в течении нескольких секунд изменить настроение… Неровный ход мироощущения…

Надо уезжать; идти к трассе А-23, для того, чтобы хитчхайкингом доехать до Сканторпа, где, моя пустая квартира, выставленная на продажу, будет встречать меня своим привычным ремонтом времен «Сухого закона»; я ловко закинул в открытую пасть рюкзака: пачку сырных крекеров; журнал «Эсквайр» с тонущим в банке супа «Кэмпбелл» Энди Уорхолом на обложке; секс-пленку с Моникой Левински; бутылку чешского ликера и бутылку водки «Смирновъ»; пригласительный билет на художественную выставку в галерею «Индика» (я опять все вынул, аккуратно, на пол, в поиске чего-то, как мне казалось важного), подставив сложенные лодочкой руки под хлор бегущей струи, открытыми ладонями и пальцами, протирая холодной водой лицо, смывая остатки изуродованных хирургическим скальпелем жестких волосинок …

«Лечить застарелые британские болезни социализмом – это как лечить лейкемию пиявками, Гийом. Кортни Лав любит черепах? Сегодня мультикультурализм – это азербайджанская журналистка в парке Нью-Йорка за американские деньги, украденные в России, словами индийского мальчика из английской книжки, призналась в любви сингапурскому олигарху, подарившему ей канадский джет и голландскую яхту под флагом Маршалловых островов. Французские кроссовки и возможность реселлинга. Мне надоела эта лживая толерантность, Гийом, скоро Капитан Америка будет мусульманином, трансгендером и обязательно черным. Ты не Брайан Джонс, Гийом, ты не сможешь закинуться эйфоретиками, связать руки за спиной и броситься в бассейн», – отражался в зеркале маисовый Крис, бросая мне свои порочные фразы на диалекте Сиу …

Я лишь неуверенно улыбнулся в ответ, мягкой улыбкой невиновного Иуды, в витринах парижских бутиков… Накидывая на голое тело бордового цвета мундир времен Крымской войны, Королевских ветеринарных войск, который носил Джими Хендрикс, и который я приобрел на «иБэй»; по-внутреннему радио «жареного говна из Кентукки» играл фольклорный кельтский панк …

– На каждого Леннона найдется свой Чепмен, Крис.

«Весь мир – бассейн со скатами, а ты в нем Стив Ирвин, Гийом. Если мы не можем жить в мире, давайте умрем в мире» …

И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба …

Нужно купить пачку «Беломора»; на часах было ровно два …

Я освежил лицо …

Если ты неуклонно будешь держаться истины, рано или поздно твои враги будут повержены (с) Стендаль – Красное и чёрное

#Томатный гаспачо для Сталина.

Понедельник начался грустно, умер Кит Флинт, повесился утром в своем доме в Данмоу …

Фиалковое дерево – бразильская жакаранда, за большим пластмассовым окном… Хрупкое дерево с сухими линиями черных вен – тянущихся к оловянному небу своими обезвоженными ветками; объятое осенним холодом, словно разрядившаяся электронная батарея на телефоне; с разбросанными, сухими: фиолетового цвета – мертвыми листьями (а те, что не опали, стыдливо дрожа, еле слышно держались на нижних этажах утонченных прутьев) у его корявой деревянной ноги, вросшей в гуталин обреченной земли …

Я варил вино из мяты – героиновый сок ментолового растения, выжатый из длиннолистых соцветий и настоянный: с гвоздикой, мускатным орехом, ванилью и мандариновой кожей; и уже порядка двух дней – сосуществовал исключительно на одних леденцах «Монпансье» … Сидел там: в пляжном доме по Дайк-роуд… в холокосте иллюзорного дыма, и рисовал минималистичного зеленого крокодила, в стиле кубизм, на сухих октябрьских листьях сочно фиолетового цвета, растворимым марокканским кофе, разведенным до консистенции жидкой каши (холст, конечно, необычайно хрупкий)… Читая вслух домашнюю молитву (по четкам, пять раз в неделю) – оберег от реальности героиновой иглы кибер-гулага; ту, что еще будучи ребенком я выучил в родительском доме… Доме, похожим на дом норвежских пасторов, расположенным на самой северной точке Ирландии, на самом высоком горном хребте Макгилликаддис, близ часовни святого Келвина, на острове Скеллиг, из пожелтевших окон которого, открывался вид: на поля, засеянные кукурузой; заливные луга; густые перелески; шпили католических монастырей, и блестящий изгиб Кельтского моря… Пока моя матушка готовила весьма скудный обед – пудинг с черносливом, и луковицы фаршированные арахисовым маслом, а по ламповому телевизору, черно-белой искаженной картинкой, пел Тайни Тим под укулеле резким фальцетом про поцелуи в саду и тюльпаны, в передаче Джонни Карсона …

Винтажный шерстяной ветер, выл за большим пластмассовым окном, словно плеть; холодный непричесанный дождь бился, раненой птицей, в капсульные стекла; по серой стали неба скользил аэроплан, казавшийся, с геометрии этого окна, размером с кукурузное зерно… неба, словно тёрн отливающий кобальтовой синью; анемометр, висевший в тишине стен, показывал аномальную скорость разозлившегося урагана; и Оранжевый уровень опасности – мозаичной вуалью спятившей вселенной, реконструировал серотонин Бога на невзошедшем ВИЧ-инфицированном солнце …

Пляжный дом по Дайк-роуд (на расстоянии одной мили от пляжа, прямо по соседству с Ником Кейвом), в четырех лье от столицы, старый картонный дом, дрожал от прикосновений сильного аквилона и косохлеста (хлещущего как-то криво, в дверь), словно бесхитростные бамбуковые хибары суданского племени нуба, неестественно скрючившись под тяжестью свинца эмпирея… Ощущение, было такое, будто кусок льда положили на сердце… и, я курил стены этого дома, словно крэк, пропуская сквозь свои метафизические легкие его затхлость и ушедшие в Тлалокан души индейцев Каяпо; выпуская наружу мягкий табачный дым горевших лесов Амазонии – пеленой старых колумбийских узоров, танцующих кружевом просроченного молока в сжатых частицах воздуха; редизайном IIWW… выедая старый войлок из этих футуристических стен; и, колокола опустевшего католического собора за этими пластмассовыми окнами, звонили Sanctus, оплакивая психею умирающего мира; corpus debile мира …