Чтение онлайн

Итак, возвращаясь к историческому дискурсу Ломоносова и Миллера, следует отметить, что именно в историографической операции первого ярко проявилось сочинительское ego.

Он превратил практику препозиционных актов (отсылка на объекты-источники, историческую литературу и их авторов) в полемическую игру с оценочными высказываниями. Последнее наглядно показывает текст его известных «Замечаний» на работу Г.Ф. Миллера: «Миллер свои мнения утверждает… весьма неприлично», «весьма несправедливо и дерзновенно», «без всякого успеху», «весьма смешным образом», «говорит весьма предерзостно и хулительно», «равно как на показ для смеху». О Байере русский ученый заметил, что тот «впал в превеликие и смешные погрешности», «не умнее сказал он», «сии Байеровы перевертки», «он в таком своем исступлении или палоумстве», похож на «некоторого идольского жреца, который окурив себя беленою и дурманом… дает сумнительные, темные, непонятные и совсем дикие советы» и т. д. [259] В письменной полемике он демонстрировал риторическую, отличную от научной, практику ведения спора. Например, замечая оппоненту, что описание Нестором древлян (которые, как известно по Повести временных лет, жили «звриньскимъ образомъ, живуще скотьски») [260] имеется «только в искаженной летописи Нестора» [261] . Кроме отношения к полемике, замечание Ломоносова демонстрирует еще и его стиль отбора сюжетов, подлежащих «забвению».

Практика препозиционных актов его оппонента Миллера была для зарождающегося научного стиля вполне корректна. О средневековых книжниках он замечал: «…Многие списатели употребляли вольность по-своему разсуждению иное прибавить, а иное выкинуть». О сочинениях русских историописателей историограф заключал: «…Преизрядныя сочинения покойнаго господина тайного советника Василия Никитича Татищева», или «…Искусством и прилежанием подобной господину советнику Рычкову» и т. д. [262]

Таким образом, историографические операции оппонентов были разными, неодинаковой была и рефлексия об историческом письме (история положительных, воспитательных примеров – Ломоносов; история сама по себе, не зависимая от практических задач – Миллер). Оказались разными и типы внутридисциплинарной (социальной) коммуникации (слабо аргументированный дискурс с оценочными высказываниями в адрес референтов – Ломоносов; аргументированный дискурс с выявлением компетенции референтов – Миллер). В основе спора лежали разные эпистемологические порядки, которые демонстрировали исследователи. Они представляли собой не просто разные «концептуальные каркасы» (воспитанные в рамках разных «каркасов» выразители знания, по мнению К. Поппера, недопонимают друг друга) [263] , а разные историографические культуры.

В нашей литературе уже много писалось о том, что литературный стиль М.В. Ломоносова скорее следует отнести не к начинающему господствовать на европейском, в том числе российском, культурном пространстве классицизму, а к предшествовавшему ему барокко. Еще известный советский литературовед Г.А. Гуковский отделил русского ученого от классицизма. Ломоносов был последним великим представителем европейской традиции культуры Возрождения. «Он воспринял традиции Ренессанса через немецкую литературу барокко, явившуюся, в свою очередь, наследницей итальянского искусства XV века и французского XVI века. Патетика ломоносовской оды, ее грандиозный размах, ее напряженно-образная, яркая метафорическая манера сближает ее именно с искусством Возрождения», – писал ученый [264] . Этот вывод был поддержан Д.К. Мотольской [265] и др. Г.Н. Моисеева нашла в литературе Ломоносова черты «не свойственные рационалистической системе классицизма и сближающие с барочной усложненностью» [266] .

Конечно, надо согласиться с указанными авторами, что в творчестве Ломоносова присутствовали черты барочной культуры. Эти черты несложно вычленить и в его письме истории. Можно показать привязанность Ломоносова к московскому и польско-украинскому историческим текстам XVI–XVII вв. и на этом заключить, что русский ученый и некоторые другие писатели истории XVIII в. представляли иную историографическую культуру, нежели та, что получила название рационалистической. Но сразу возникает вопрос: почему исторические работы Ломоносова пользовались определенной популярностью в обществе, которое уже переросло барокко и приучалось к вкусу классицизма, а также рационализма?

Если в литературе Ломоносов и был последним представителем европейского Возрождения, то в историческом дискурсе его голос был не одинок. Не только русский ученый с почтением относился к античной историографии и советовал учиться у древних, но и некоторые другие европейские историописатели. Его французский современник маркиз Д’Аргенсон указывал, что у современных историков нет достаточного уважения к правде, в их сочинениях проявился «упадок (decadence) человеческого разума», поэтому идеалом историописательства должны являться древние – это Тацит, Ксенофонт, Полибий и др. [267] Под «упадок» французский историописатель подводил рационалистическую историографию и проникновение философских теорий в исторический дискурс. Вспомним, что почти в это самое время философ Вольтер связывал историческое письмо со временем и обстоятельствами его появления. Теоретизируя над историей, он указывал, что метод и стиль написания у Тита Ливия тяжел, его разумное красноречие соответствует величеству Римской республики, а «почти все, что рассказывает Геродот, – баснословно (estfabuleux)».

Доверие к древнегреческим и древнеримским авторам и, напротив, критика средневековых книжников и современных авторов являлись чертой культуры Возрождения. Например, кардинал Бароний – представитель позднего Возрождения – подмечал, что средневековый автор «пишет не вполне беспристрастно», зато он прислушивался к словам античных историков, замечая: «…почти все историки греческие и римские рассказывают» [268] . Казалось бы, что эта связь как нельзя лучше говорит в пользу присутствия в историческом сознании Ломоносова барочных форм, но в этом и не надо сомневаться; нам представляется, что на его отношение к истории влияла не только культура барокко.

Приведенному выше маркизу Д’Аргенсону больше импонировал, как и Ломоносову, раскрашенный рассказ, он призывал смотреть на читателей как на учеников, нравиться им, одевшись в одежду педагога [269] . Именно такой рассказ Ломоносова под названием «Слово Похвальное блаженныя памяти Государю Императору Петру Великому» по просьбе автора (на французском языке) был передан И.И. Шуваловым в качестве материала к написанию истории Петра Великого Вольтеру. В этом произведении как раз можно увидеть Ломоносова в качестве педагога, который, обращаясь к читателю, говорит, что при Петре «мы не токмо от утеснения, но и от презрения… свободились… Россияне, Россияне, Петра Великаго забыли!» Текст Ломоносова наполнен историко-политической риторикой, ярко проявляется эмоциональная окрашенность хваления полумифического героя: «Других не употребляю примеров, кроме Рима. Но и тот недостаточен. Что в двести пятьдесят лет, от первой Пунической войны до Августа, Непоты, Сципионы, Маркеллы, Регулы, Метеллы, Катоны, Суллы произвели, то Петр зделал в краткое время своея жизни. Комуж я Героя нашего уподоблю?» [270]

Как указывает Ф.Я. Прийма, через некоторое время Вольтер вынужден был признаться в письме Шувалову, что «ему не было пользы от панегерика. Там только красноречие автора и похвала императору» [271] . Вольтеру нужна была история, а не риторическое произведение. Но французскому философу не понравилась и, казалось бы, историческая книга Ломоносова, – «Краткий российский летописец». В 1761 г. Вольтер написал Шувалову о книге Ломоносова: «Эта странная записка начинается рассказом о том, что древность славян простирается до Троянской войны и что король их Полимен ездил с Антенором на край Адриатического моря и т. д. Подобным образом у нас писали историю лет тысячу тому назад; подобным образом через Гектора выводили наше происхождение от Франкуса, и, по видимому, из-за этого хотят восстать против моего предисловия, в котором я указываю, как следует думать об этих жалких вымыслах» [272] .

Вольтер, конечно, преувеличил количество лет, когда во Франции «подобным образом» писали историю. По крайней мере, ренессансное сознание французской элиты еще в XVI в. вполне активно конструировало свою национальную идентичность при помощи «легенды о Трое» [273] . Даже на исходе этого столетия известный историописатель Этьен Паскуа замечал, что не осмеливается ни разрушать, ни поддерживать мнение о древнем происхождении французов, так как это очень щекотливая для общества тема [274] . Подобный подход демонстрировал и Ломоносов, написавший о славянах, что у них «древность самого народа даже до баснословных еллинских времен простирается и от троянской войны известна» [275] .

Буквально через десять лет в 1771 г. в «Дополнениях к общей немецкой библиотеке» появилась рецензия Фридриха Николаи на другую работу русского ученого «Древнюю российскую историю», где немецкий просветитель отметил ту же черту исследовательской работы Ломоносова, что и французский философ, – несоответствие ее современным требованиям, предъявляемым к историческим трудам. В рецензии объявлялось, что профессор химии Михаил Ломоносов написал историю, которые у нас не пишут уже лет 200. Автор совершенно не знает критического подхода к русским летописям. Без знания исторических приемов он говорит о скифах, сарматах, славянах так, как о них писали еще до начала XVIII в. [276]