Чтение онлайн

samedi, le 20 mars

Сегодня один из тех редких дней, когда все золотится в солнечных лучах, и люди наконец решаются оставить свои плащи и пальто дома и явить всему миру свои тощие, бледные, как чешуя селедки, голые руки. Я вышла на ми­нутку, чтобы только купить газету, но солнце было такое ласковое и теплое, что домой возвращаться просто не за­хотелось.

Прошатавшись по городу чуть ли не час, я набрела на одну очень симпатичную витрину. Я заметила это место уже давно, правда видела его только из окна такси и в вечернее время, когда магазин был уже закрыт. Мне нра­вилось его название. Оно навевало мысли о моей работе. На двери, закрытой на ключ, висело небольшое объявле­ние: «Пожалуйста, звоните в оба звонка». Я позвонила и стала ждать.

Дверь мне открыл мужчина. Заулыбавшись, он впустил меня в помещение. Внугри оказалось тесновато: все было заставлено стойками с одеждой, дешевыми украшениями и херувимчиками с золотыми крылышками. Я стала пере­бирать на вешалках одежду. Достаточно мило, что-то вро­де маскарадных нарядов, но чересчур готично. И дорого­вато. Меня всегда удивляло, как подобные магазины умуд­ряются не прогорать. Товары, выставленные здесь, имеют столь ограниченный круг покупателей, что остается толь­ко отчаянно надеяться, что десяток-другой людей, для ко­торых этот магазин — сущий рай на земле, когда-нибудь набредут на его двери.

Человек скрылся в заднем помещении, и сразу же бряк­нул колокольчик. Вошла юная девица, почти подросток, вероятно, его дочь. На ней было короткое платье, джем­пер и розовые резиновые сапожки. Когда он снова по­явился, она обратилась к нему по имени.

Папаша попросил ее что-то там завернуть. Она вздохну­ла и недовольно потопталась у прилавка. Да, уж на что мои родители не образец консерватизма и соблюдения традиций, но они всегда обязательно посылали меня куда-нибудь на несколько недель, когда не было занятий в школе. Для всех хорошо: и они от меня немного отдыхают, и тебе спокойно, не надо то и дело вращать глазами и вор­чать, что мир жесток и несправедлив.

— Ладно, — недовольно фыркнула она и принялась пе­ленать какую-то брошку в километр черной ткани. Я сразу же узнала эту манеру говорить, полученную в обычной английской средней школе, на которую накладывались интонации избалованного ребенка, которому родители во всем потакают, и общие обертоны речи, присущие южа­нам. Когда я вижу такую вот молокососку, которая счита­ет себя пупом земли, это приводит меня в такое бешен­ство, что шерсть встает дыбом.

Снова звякнул колокольчик, и папаша почти мгновенно исчез, словно растворился в воздухе. На этот раз вошла крошечная женщина, с ног до головы наряженная в одеж­ды явно из этого магазина. То есть, я хочу сказать, она очень была похожа на пирожное безе, только какого-то синюшного цвета. Вместе с девчонкой они в один голос стали громко жаловаться на холод в помещении, а потом сварливая маленькая корова тоже куда-то пропала, видно, пошла требовать от своего предка, чтобы он принял к это­му какие-то меры. Я получила огромное впечатление, ей-богу - в этом возрасте, насколько я помню, мой разговор­ный репертуар не выходил за рамки «не знаю» и «отвали».

— Вас кто-нибудь тут обслуживает? — обратилась ко мне женщина. Я сама не очень-то высокого роста, но эта ми­ниатюрная мегера была мне по плечо, не больше. В своих многочисленных юбках и корсетах она выглядела очень романтично, как после несчастного случая на фабрике обоев. Который случился лет пятьдесят назад.

— Спасибо, я просто смотрю.

Пока я из вежливости перебирала плащи и пальто, сши­тые из парчи, и юбки с кринолинами, мегера все время вертелась у меня под мышкой. Вещи выглядели неплохо, но весили, наверное, килограмм шесть каждая, не мень­ше, не считая бархатной тесьмы.

— У вас очень красивая витрина, — сказала я, надеясь, что она поговорит немного со мной и уберется куда-ни­будь к себе. — Я часто хожу этой дорогой на работу, но зашла к вам впервые.

— А где вы работаете? — тут же спросила она. Думай быстро, девочка.

— В «Ви энд Эй», — сказала я.

— Где-где?

— «Виктория и Альберт».

Она продолжала смотреть на меня оловянными глаза­ми. Как могла она не знать знаменитый музей костюма? Очень странно для человека, который чего только на себя не навешал.

— Музей Виктории и Альберта.

— А-а, в музее!
– сказала она таким тоном, будто опять ничего не поняла, но просто не хотела меня расстраивать.

Вот так дама, подумала я. Музей-то находится прямо тут, за углом.

— Это все... м-м... вы сами сшили? — осмелилась я задать вопрос.

— Да, - скромно ответила она, отвернулась и снова что-то сердито заорала своей дочке. Им все еще казалось, что в магазине нестерпимо холодно. Я подумала, что у нее, может быть, анемия и чуть не посоветовала пройти вос­становительный курс лечения горячим камнем.

— Очень мило, — прохрипела я.

— Может, я могу вам еще чем-нибудь помочь? — нетер­пеливо спросила она. Я как раз смотрела на изящные сережки в виде бабочек, не слишком вычурные, они мне понравились, но просто из принципа я сказала «нет». Мегера, не отходя ни на шаг, пасла меня до самой двери, отодвинула тяжелый засов и выпустила обратно на све­жий и теплый воздух. Знакомство с магазином и его оби­тателями так травмировало мою нервную систему, что я сразу же перешла через дорогу, открыла дверь другого и выложила там шестьдесят фунтов стерлингов за сережки с блестящими стекляшками.

dimanche, le 21 mars

От жизни мне надо совсем немного, ей-богу:

• Чтоб у меня была такая прическа, которая бы не тре­палась от ветра, независимо от его скорости и направления.

• Чтоб люди, которым я улыбаюсь, улыбались мне в ответ.

• Чтоб у меня были красивые туфельки на высоком каблуке (хочу быть выше ростом) и чтоб в них можно было ходить.

• Чтоб можно было парковать машину в местах для инвалидов.

• Чтоб мгновенно овладеть всеми кухонными приспо­соблениями.

• Чтоб хотя бы время от времени немножко светило солнце.

• Чтоб во всем мире запретили полифонию в мобиль­никах.

• Чтоб во всем мире запретили продавать мобильники, которые не предлагают никакого выбора, кроме полифо­нии.

• Чтоб никто никогда не страдал, в том числе и в про­шлом, от сотворения мира до настоящего момента.

lundi, le 22 mars

Встречалась за ланчем с А-4 в польском ресторане. Он горячо рекомендовал этот ресторан как противоядие от всяких зачуханных тратгорий и суперкошерных заведений в северной части Лондона с их кошерными булками. К первым я отношусь с изрядной долей скептицизма, а что касается вторых, я не чувствую себя достаточно рели­гиозной, чтобы туда ходить. Внутри ресторана все было строго, декор в тяжелых, приглушенных тонах семидеся­тых годов, на стенах висели дурные репродукции баталь­ных картин, изображавших битвы, где участвовали храб­рые поляки, и на всех предметах толстый слой какой-то жирной грязи, которая, наверное, скапливалась еще с тех пор, когда я пешком под стол ходила. Кстати, у нас на кухне было то же самое. Да и еда, казалось, вышла прямо с плиты моей матери: свекольный борщ со сметаной; жаре­ные картофельные оладьи с яблочным соусом и тоже со сметаной. Официантки были, как полагается, все дород­ные и с суровыми лицами, с туго заплетенными соло­менными косами, в серых фартуках, повязанных вокруг округлых талий. С посетителем, если вообще замечают его, они разговаривают с помощью какого-то языка, боль­ше похожего на хрюканье, — то же самое я имела удоволь­ствие видеть и слышать в ресторанах северо-восточной Европы, когда там путешествовала. Все блюда — буквально все — были глубоко прожарены и подавались с цельной половинкой капустного кочана. Я была сражена наповал.

Столик наш стоял у самого окна. Мы смотрели на гус­тую уличную толпу, на проезжую часть, запруженную ав­томобилями: было как раз время ланча. Бизнесмены жева­ли чипсы, возле банков и аптек толпились очереди, деше­вая китайская харчевня была переполнена студентами. Здесь же, внутри ресторана, был как бы иной мир, защищен­ный от уличного шума и гама всего лишь скрипучей ме­лодией лифта, подающего блюда из кухни в зал.

Забавно было слышать, как какая-то женщина за сосед­ним столиком мучительно пыталась разобраться в меню. Это была еда не для тех, кто постоянно думает о калориях и о том, как он выглядит (я сама приняла меры предосто­рожности и не позавтракала). Ожидая, когда ей принесут второе, она подозвала к себе медлительную и исполнен­ную собственного достоинства официантку.