Чтение онлайн

— Что? — паладин с недоумением покосился на оружие.

— Цветок сожрал ману! — резко выкрикнул я, переходя к следующему.

Им стал Медведь. Его реакция походила на реакцию Бориса: первобытный рёв и немедленное желание крушить.

Фокусник, получив свою дозу электричества, просипел:

— Чёрт, как же больно…

Сокола я оставил напоследок.

— Ты, ублюдок! Я тебя… — сдавленно выругался он.

Но договорить не успел. Его взгляд наткнулся на Кровавый Цветок, и ненависть сменилась животным ужасом. Он понял, что я только что спас его от участи стать компостом.

Ну вот, вся группа в сборе. Все злые, полные адреналина и жажды мести.

Осталось вытащить только ту брюнетку. Не бросать же на съедение?

Кровавый Цветок немного загрустил…

Теперь ему противостояла слаженная, разъярённая команда. Совершенно не настроенная ещё немного подремать. Его рёв стал громче, атаки лиан — яростнее. Но теперь они разбивались о щит Медведя, встречали ярость молота Бориса. Варягин, как ангел мщения, двигался между нами, его клинок отсекал побеги. Без золотого свечения получалось не так легко и чисто, но стиль мечника-садовода он быстро освоил. Осложнялось дело только тем, что на месте каждого отсечённого побега почти мгновенно вырастал новый, превращая бой в бесконечную и изматывающую мясорубку… ну, в лианорубку.

Мы теснили монстра. Он отступал, втягивая лианы, подтаскивая своё огромное тело ближе к противоположной стене.

И тут он начал меняться.

Огромный багровый бутон задрожал. Лепестки, плотно сомкнутые до этого, начали медленно распускаться. Изнутри вырвался сноп тусклого, болезненного света, а запах гнили и сладкого дурмана стал почти невыносимым.

— Что за хрень он задумал? — прорычал Борис, отбивая очередной удар.

Лепестки раскрылись полностью. И мы все замерли.

Внутри, в самом сердце этого чудовищного цветка, находилось… лицо.

Недоразвитое, уродливое, но без сомнения человеческое. Натянутая, полупрозрачная кожа, как у эмбриона. Нос едва угадывался, глазницы были пустыми и тёмными, но рот… вот он выглядел сформированным. Пухлые, неправильной формы губы, которые кривились в некой пародии на улыбку.

— Охренеть… — выдохнул я.

— Похоже, у кого-то пластическая хирургия пошла не по плану, — нервно хохотнула Искра, хотя на её лице отразился жуткий шок.

Лицо дёрнулось. Губы растянулись ещё шире, обнажая вместо зубов ряд мелких, острых, шипов. Оно было живым. Оно смотрело на нас пустыми глазницами. И оно готовилось что-то сделать.

— Бить по роже! — заорал я. — Не дать ему…

Но поздно.

Тварь издала звук, похожий на глубокий, прерывистый вздох. И из её рта вырвалось облако. Плотное, золотисто-жёлтое облако пыльцы. Оно не рассеялось по залу. Оно ударило направленным, узким потоком, как струя из огнетушителя.

И летело оно прямо в меня.

Поток удушливой, приторной сладости ударил мне в лицо. Пыльца. Мелкие, липкие частицы забили нос, рот, попали в глаза, вызывая жгучую боль. Эффект «Стимулятора Усердия», до этого звеневший в крови, мгновенно ослаб. Мой ментальный собор из формул и расчётов, который я с таким трудом выстроил, зашатался, как карточный домик.

Мир поплыл. Крики товарищей стали далёкими и неразборчивыми. Пол ушёл из-под ног. Щека коснулась бетона — с размаху, как и в прошлый раз.

Но сознание не угасло.

Оно провалилось в тёплый, вязкий сироп, в котором тонули звуки, мысли и время. Не было ни боли, ни страха. Только всеобъемлющее, дурманящее чувство покоя. Освобождение.

Золотистая пыльца, пропитавшая мои лёгкие, добралась до мозга. Её сладкий, приторный аромат стал единственной реальностью. Он шептал, обещал, соблазнял. «Отдохни, — гудел он в каждой клетке, — борьба окончена. Ты так устал, Лёша. Просто закрой глаза. Здесь хорошо. Здесь нет мутантов, нет предательства, нет потерь. Только покой».

И я почти поддался. Часть меня, измотанная до предела, отчаянно хотела поверить. Хотела отпустить рукоять топора, расслабить вечно напряжённые мышцы и раствориться в этом золотом тумане.

Но где-то в самой глубине, в тёмном и пыльном углу сознания, куда ещё не добралась сладкая гниль, шевельнулся другой голос. Сухой, холодный, скрипучий. Голос профессора Геннадьева, нашего лектора по сопротивлению материалов. «Иванов! — гремел он, брызжа слюной. — Ваша балка сломается к чёртовой матери! Вы не учли концентраторы напряжений!»

Балка…

Эта мысль, простая и до смешного неуместная, стала моим спасательным кругом. Я вцепился в неё. Уже во второй раз она помогла мне сосредоточиться. Нет, даже не во второй. В третий. Да, в третий, я ведь уже давно в дурдоме…

Простая балка, лежащая на двух опорах…

«Да отстань ты от этой балки! — прошелестел сладкий дурман. — Смотри, это же твои родители. Они ждут тебя. Они накрывают на стол в вашем доме в Курске. Иди к ним, Лёша. Они так скучают».

Перед глазами возникла картина: залитая солнцем кухня, мама в своём любимом переднике, отец, смеясь, читает газету. Сестра машет мне рукой. Всё так реально. Так тепло…

НЕТ.

Это ложь. Всего лишь химическая реакция, помноженная на магию.

Обман мозга.

Я привык работать с системами. От простейших механических узлов до сложнейших электронных плат. Так что я не признаю хаос. Никогда. Эта ментальная атака всего лишь паразитный сигнал, пытающийся нарушить стабильную работу сложного прибора. А любой инженер знает, что с паразитным сигналом можно и нужно бороться.

Я начал мысленно выстраивать внутреннюю архитектуру своей защиты.

На этот раз ещё сложнее и надёжнее, чем в прошлый.

Первый уровень. Акустический фильтр. Каждый шёпот, каждый соблазнительный голос — это нежелательный шум, помеха в эфире.

Тихий, ровный гул моих собственных мысленных расчётов, как белый шум, начал заглушать навязчивые голоса. «Ты убийца, Лёша…» — шипел голос Искры. Я накрыл его синусоидой в противофазе. Ш-ш-ш… помехи. Только помехи.

Второй уровень. Электромагнитный щит. Мой мозг — это сверхпрочная камера Фарадея.

Я чувствовал, как «ток» безумия бьётся о мою ментальную «броню», и каждый разряд лишь усиливал мою решимость. Сладкая эйфория пыталась просочиться, но лишь бессильно искрила на поверхности щита и стекала в никуда.

Третий уровень. Сопротивление материалов. Моя воля стала несущей конструкцией, стальным каркасом небоскрёба. Мои воспоминания, мои цели, моё упрямство — это арматура, вплетённая в бетонную защиту. Каждая атака Кровавого Цветка — это нагрузка. Давление. Я чувствовал, как оно пытается согнуть меня, сломать. Но я не давал ему сконцентрироваться в одной точке. Я мысленно распределял нагрузку по всей площади конструкции.

«Ты виноват в смерти Сумрака!» — ударная нагрузка, резкая, как удар кувалдой. Я распределил её по всей ферме перекрытия, перенаправив напряжение на опорные узлы, на воспоминания о спасённой Вере, о вытащенном из передряги Борисе. Конструкция выдержала.