Чтение онлайн

Всей тяжестью своего тела я навалился на задний поручень санок и тащил, раскачивая и втискивая в лед полозья, пытаясь оттащить их от края трещины. Давалось мне это с трудом, но, изо всех сил дергая за поручень, я сдвинул неподатливые, сопротивляющиеся санки, которые вдруг неожиданно отъехали от края пропасти. Эстравен ухватился руками за край трещины и теперь помогал мне. Я тащил за упряжь, а он карабкался по льду, пока наконец не выбрался из пропасти на ровную поверхность и не упал ничком.

Я опустился рядом с ним на колени и начал расстегивать упряжь, обеспокоенный тем, как он безжизненно лежал. Только редкие спазматические вдохи свидетельствовали о том, что он еще жив. Губы его посинели, лицо было почти сплошь покрыто синяками и царапинами.

Через минуту он неуверенно приподнялся, сел и свистящим шепотом сказал:

— Голубое… Все голубое… Башни в бездне…

— О чем ты?

— Там, в трещине… Все голубое… и светится…

— Что с тобой?

Он начал снова застегивать на себе упряжь.

— Теперь ты иди первым… на веревке… с палкой, — с трудом выговорил он. — Выбирай дорогу.

Целыми часами один из нас тащил санки, а другой вел, ступая осторожно, как кот на яичной скорлупе, проверяя надежность поверхности палкой перед тем, как шагнуть. При белой погоде щели и трещины не видны до тех пор, пока в них не заглянешь. Это всегда несколько поздновато, поскольку на краях трещин обычно нависали предательских снежные карнизы, почти всегда ненадежные. Каждый шаг был неожиданностью, ступенькой либо вверх, либо вниз. Никаких теней. Однообразная белая беззвучная сфера. Мы двигались, как бы находясь внутри огромного шара из обледенелого стекла. Внутри этого шара не было ничего, и за пределами его, снаружи, тоже ничего не было. Но в самом стекле были трещины. Проверка — и шаг. Проверка — и шаг. Поиски невидимой трещины, через которую можно вывалиться из этого молочно-белого, матового шара и падать, падать, падать… Постепенно мои мышцы сводило судорогой от непрерывного напряжения, и сделать хотя бы еще один следующий шаг вдруг стало мне не под силу — это требовало нечеловеческого усилия.

— Что с тобой, Генри?

Я остановился посреди этой пустоты. Слезы выступили у меня на глазах и тут же замерзли, так что веки смерзлись тоже.

— Я боюсь упасть, — сказал я.

— Ты ведь на веревке, — сказал он, но, заметив, что поблизости нет ни одной трещины, понял, что я имею в виду, и сказал: — Разбиваем лагерь.

— Еще не время, мы должны идти дальше. Эстравен уже распаковывал палатку. Позже, когда мы уже поели, он сказал:

— Это было как раз самое подходящее время, чтобы остановиться. Наверное, нам не следует идти в эту сторону. Ледник здесь начинает постепенно понижаться и всюду будет подтаявший и потрескавшийся. Если бы была хорошая видимость — другое дело, но при бестенье здесь идти нельзя.

— А как же мы тогда дойдем до болот Шенши?

— Если мы пойдем на восток, вместо того, чтобы идти на юг, может быть, нам удастся даже дойти до залива Гутен по надежному, твердому льду. Когда-то, когда я плыл на корабле по заливу, я видел с него Лед, а это было летом, в самой середине лета. Там Лед доходил до Красных Взгорий и ледовыми реками сходил в залив. Если бы мы спустились по одному из этих языков ледника, мы могли бы отправиться на юг по замерзшему морю и войти в Кархид со стороны побережья, а не через границу, что было бы для нас предпочтительней. Это удлинило бы нашу дорогу, на каких-нибудь тридцать, максимум — семьдесят километров. Что ты на это скажешь, Генри?

— Я скажу, что не в состоянии сделать и десяти шагов, пока не прекратится эта проклятая белая погода.

— Но если мы выйдем туда, где уже не будет трещин…

— Ну, если мы выйдем туда, где уже не будет трещин, тогда пожалуйста. А если солнце когда-нибудь еще выглянет, то ты тогда можешь садиться на санки, и я довезу тебя до Кархида за так, бесплатно. — Это был образец шуток, которые сопровождали нас на этом этапе пути. Шутки были неизменно слабоваты, но иногда они вызывали улыбку у моего товарища. — А со мной все в порядке, — добавил я. — Это просто был приступ хронического страха.

— Страх — очень полезная вещь. Как темнота. Как тень. — Улыбка Эстравена выглядела как страшная щель в шелушащейся, потрескавшейся коричневой маске, в которой поблескивали два черных камешка под низко спускающимися на лицо черными, густыми, как мех, волосами. — Странно, что дневного света нам недостаточно. Для того, чтобы идти, нам нужна тень…

— Дай мне на минутку твой блокнот.

Он как раз заканчивал свои ежедневные заметки о дневном переходе, какие-то сложные расчеты километров и пищевых рационов. Он придвинул ко мне маленькую тетрадку и карандаш. На белой обклейке внутренней стороны обложки я нарисовал круг, разделил его буквой s и заштриховал одну из частей, «инь», после чего отдал блокнот Эстравену. — Знаком ли тебе этот символ?

Он долго присматривался к изображению со странным выражением лица.

— Нет, — сказал он наконец.

— Он встречается на Земле, на Хайне и на Чиффеваре. На Земле у того народа, который первым придумал эти символы, у китайцев, они называются «инь» и «ян». Как это ты говорил? «Свет есть левая рука тьмы…» Как там дальше? Свет и тьма. Страх и мужество. Тепло и холод. Женское и мужское. Это ты, Терем. В этом твоя сущность — двойственное в целостном и едином. Тень на снегу.

На следующий день мы шли так долго на северо-восток, пока в белой пустоте под ногами окончательно не исчезли трещины. На это у нас пошел целый дневной переход. Мы сократили на треть наши дневные порции, чтобы нам хватило еды на удлинившийся маршрут. Я считал, что в этом нет никакого смысла, потому что разница между «мало» и «ничего» казалась мне несущественной. Эстравен же продолжал погоню за своим везением, следуя чему-то, что производило впечатление предчувствия или интуиции, но могло оказаться производным опыта и логики. Мы шли на восток четыре дня, сделав четыре самых длинных перехода, от двадцати пяти до тридцати километров в день. И тогда безветренная морозная погода треснула и рассыпалась, превратившись в клубящиеся облака мелких снежинок, которые мельтешили перед нами, за спиной, с боков и в глазах. В тускнеющем свете дня начиналась снежная буря. Мы не могли двинуться в путь и провели в палатке три дня, а метель все эти три дня нечленораздельно выла за тонкими стенками палатки голосом, полным ненависти к нам, во всю мощь своих легких, которым не нужно было набирать воздуху.

«Эта вьюга доведет меня до того, что я тоже начну на нее рычать», — передал я Эстравену на мыслеречи, на что он с характерной для него суровостью ответил мне: «Не стоит. Она не будет слушать».

Спали мы, сколько были в состоянии спать, ели очень мало, залечивали свои царапины, обморожения и потертости, разговаривали с помощью мыслеречи и снова спали. Трехдневный вой сменился невнятным бормотанием, потом всхлипами и, наконец, тишиной. Наступил день. Через открытый шлюз палатки засветлело небо. Это зрелище придало нам бодрости, но мы были слишком измучены, чтобы наше улучшившееся настроение могло проявиться большей живостью и энергией наших движений. Мы свернули лагерь, и это заняло у нас почти два часа, потому что мы возились с этим, как двое немощных старцев, и наконец двинулись в путь. Дорога, несомненно, шла вниз под небольшим уклоном, снежное покрытие было для лыж идеальным, светило солнце. Термометр показывал -23 градуса. У нас было такое ощущение, что с каждым шагом к нам возвращаются силы, идти было легко. И мы шли легко и быстро. В этот день мы шли до появления на небе первых звезд.

На ужин Эстравен выдал нам полные порции. При таких порциях нам хватило бы еды только на семь дней.

— Колесо все вращается, — сказал он спокойно. — Чтобы хорошо идти, нам надо хорошо есть.

— Ешьте, пейте и веселитесь! — сказал я. Сытость меня опьянила. Я засмеялся так, будто сказал что-то очень смешное. — Все сразу, все вместе — еда-питье-веселье. Не бывает веселья без еды, странно, правда? — Мне это показалось таким же откровением, как нарисованный мною круг «инь-ян», но ненадолго. Что-то в выражении лица Эстравена привлекло мое внимание. Потом внезапно мне захотелось расплакаться, но я сдержался. Эстравен был физически слабее меня, и расплакаться было бы просто непорядочно с моей стороны — это могло бы и его спровоцировать к слезам. А он уже спал. Заснул сидя, с миской на коленях. Это уже было вообще ни на что не похоже — такой непорядок. Но идея в целом была неплохая: спать!

На следующее утро мы проснулись довольно поздно, съели удвоенную порцию на завтрак, впряглись и потащили наши более легкие санки на край света.

За краем света, которым оказалась крутая красно-белая осыпь, в неярком полуденном свете лежало замерзшее море. Это был залив Гутен, скованный льдом от одного берега до другого и от Кархида до самого северного полюса.

Спуск вниз, к морю, через острые края, сбросы и борозды ледника, втиснувшегося меж Красными Взгорьями, заняли у нас всю вторую половину этого дня и весь следующий день. В этот второй день мы оставили санки и погрузили все, что у нас осталось, в рюкзаки. Палатка заняла полностью один рюкзак, все остальное уместилось во втором. Еда была разделена поровну, всего получилось около десяти килограммов на человека. Я добавил к своей ноше печурку, и все еще не набралось и пятнадцати килограммов. Все-таки приятно было освободиться от вечно застревающих в камнях и расщелинах санок, которые непрерывно приходилось тащить, толкать и выдергивать, о чем я и сказал Эстравену. Он оглянулся на санки, такие маленькие и ненужные среди бескрайней осыпи из обломков льда и красных камней.