Чтение онлайн

— Они нам хорошо послужили, — сказал он. Его доброжелательное отношение в равной мере распространилось и на вещи — надежные, терпеливые, выносливые вещи, которыми мы пользовались, к которым привыкли и которые облегчали нашу жизнь. Ему было жаль эти брошенные санки.

Вечером этого дня, семьдесят пятого дня нашего путешествия, после проведенных на ледовом плоскогорье пятидесяти одного дня, в день хархахад аннер, мы спустились со Льда Гобрин на морской лед залива Гутен. И снова мы шли долго, до самых сумерек. Воздух был очень холодным, но чистым и спокойным, а достаточно ровная поверхность льда и отсутствие санок способствовали быстрому бегу наших лыж. Когда мы разбили лагерь в этот вечер, странно было перед сном думать о том, что теперь под нами находится не полуторакилометровая толща льда, а тонкий слой его, толщиной всего в несколько десятков сантиметров, под которым уже не скалы, а соленая морская вода. Но мы не тратили время на размышления. Мы поужинали и уснули.

Утром снова был погожий день, правда, очень холодный, — 40 градусов на рассвете. На юге виднелся берег, тут и там вздувшийся языками ледника, протянувшийся почти по прямой линии на юг. Вначале мы шли, придерживаясь направления береговой линии. И вначале нам помогал идти попутный северный ветер, пока мы не добрались до устья долины между высокими оранжевыми холмами. Из этого ущелья дул такой сильный ветер, что первый же его порыв свалил нас с ног. Мы сбежали от него, уйдя восточнее, на гладкий морской лед, пока не добрались до места, где мы уже могли удержаться на ногах, потому что сила порывов ветра здесь ослабела.

— Ледник Гобрин изверг нас из уст своих, — сказал я.

На следующий день стало заметно, что береговая линия сворачивает на восток. Справа от нас был Оргорейн, но вот эта голубая дуга прямо перед нами — это уже был Кархид.

В этот день мы использовали последние крошки орша и остатки ростков кадика. У нас осталось по килограмму гичи-мичи и по несколько ложек сахара.

С сожалением констатирую, что не в состоянии достаточно точно описать эти последние дни нашего путешествия, потому что их я не запомнил. Голод может обострить перцепцию, восприятие окружающего мира, только не в сочетании с крайней степенью истощения. Я полагаю, что все мои чувства — и зрение, и слух, и осязание, и все остальное — были в значительной степени подавлены и заторможены. Я помню, что у меня были голодные судороги, но не припоминаю, чтобы мне это причиняло какие-то страдания. Если я что-нибудь и чувствовал, то это было смутное ощущение освобождения, преодоления какого-то порога, ощущение радости. И еще ощущение чудовищной сонливости. Мы дошли до суши на двенадцатый день, посте аннер, и по замерзшему берегу взобрались на каменистую заснеженную пустошь побережья залива Путен.

Мы были в Кархиде. Мы достигли нашей цели. Немногого недостало, чтобы наши движения оказались бессмысленными, потому что рюкзаки наши были совершенно пусты. В ознаменование нашего прибытия мы выпили горячей воды. На следующее утро мы проснулись и отправились искать какую-нибудь дорогу, какое-нибудь жилье. Район этот безлюдный, и у нас не было его карты. Если там и были какие-нибудь дороги, то сейчас они были скрыты под полутора-, двухметровым слоем снега, и мы, не зная их расположения, могли миновать их. Не было никаких признаков возделываемой земли. В этот день мы шли наугад куда-то в юго-западном направлении. Вечером следующего дня, когда мы увидели на склоне далекого холма огонек, свет которого пробивался сквозь мрак и редкий снег, ни один из нас долго не мог ничего сказать.

Наконец мой товарищ прохрипел:

— Это свет?

Было уже совсем темно, когда на плохо слушающихся ногах мы вошли в кархидскую деревушку, представляющую собой одну-единственную улицу между темными домами с высокими крышами, с утоптанным снегом, поверхность которого находилась на уровне зимних дверей. Мы стояли перед постоялым двором, из узких окон которого светящимися конусами, снопами падал желтый свет, который мы и заметили с далекого холма. Мы открыли дверь и вошли.

Был одсордни аннер, восемьдесят первый день нашего путешествия. Мы опаздывали на одиннадцать дней, по сравнению с планом, который наметил Эстравен. Запас продовольствия он оценил точно: в лучшем случае его должно было хватить на семьдесят восемь дней. Мы прошли тысячу триста километров согласно счетчику на санках, да еще то, что мы прошли без санок. Много времени было потрачено зря на бесплодное кружение, и если бы нам действительно надо было пройти тысячу триста километров, то мы никогда не достигли бы своей цели; если бы у нас была точная карта, мы убедились бы, что расстояние от фермы Пулефен до этой деревушки составляет неполные тысяча сто километров. Все эти километры и дни в безлюдной и безмолвной пустоте, где только скалы, лед, небо и тишина; и восемьдесят один день — ничего, кроме нас двоих.

Мы вошли в большое, жаркое, ярко освещенное помещение, наполненное едой и запахами еды, людьми и голосами людей. Я схватил Эстравена за плечо. К нам обернулись чужие лица, чужие глаза. Я уже успел забыть, что на свете существуют люди, которые не похожи на Эстравена. Я был потрясен.

На самом деле помещение это было довольно маленьким, толпа незнакомых людей состояла из семи или восьми человек, которые вначале, несомненно, были потрясены не меньше, чем я. Никто и никогда не приходил в Куркураст в середине зимы, ночью, да еще с севера. Они смотрели на нас, вытаращив глаза. Все голоса разом смолкли.

— Просим гостеприимства в домене, — проговорил Эстравен едва слышным шепотом.

Шум, говор, замешательство, суета, приветствия.

— Мы пришли через Лед Гобрин.

Снова шум, голоса, вопросы. Нас окружили люди.

— Может быть, вы займетесь моим товарищем?

Мне показалось, что это произнес я, но эти слова сказал Эстравен. Кто-то усадил меня почти что силой. Нам принесли еду. О нас заботятся, нас приняли как друзей, нас приглашают в дом.

Неотесанные, сварливые, пылкие души, крестьяне из нищего края. Их доброта и щедрость прозвучали благородным заключительным аккордом в этом убийственном путешествии. Они дарили обеими руками, не скупясь и не считаясь. И Эстравен принимал то, что дарили, как хозяин среди хозяев или как нищий среди нищих — как человек среди людей.

Для этих рыбаков, живущих на окраине окраин, на последнем пригодном для жизни клочке едва пригодного для жизни континента, человеческая порядочность необходима для жизни в такой же мере, как и еда. Они должны быть порядочны и честны по отношению к самим себе, потому что здесь не хватит жизненных сил еще и для нечестности, жульничества, непорядочности. Эстравен это хорошо знал, и когда на второй или третий день нам начали задавать вопросы, тактичные, деликатные, не в лоб, с полным уважением к шифгреттору, почему мы решили провести эту зиму, путешествуя по Льду Гобрин, он немедленно ответил:

— Я не должен выбирать молчание, но предпочитаю выбрать его, а не ложь.

— Всем известно, что благородные люди иногда оказываются вне закона, но тень их от этого не делается меньше, — сказал хозяин постоялого двора, второе по значимости лицо в деревушке после начальника, поскольку зимой его постоялый двор для всего домена представляет нечто вроде клуба или салона.

— Один человек может быть объявлен вне закона в Кархиде, а другой — в Оргорейне, — сказал Эстравен.

— Это правда. И с одним это сделает его собственный клан, а с другим так поступит король в Эргенранге.

— Король не укорачивает ничьей тени, хотя и может попытаться сделать это, — заметил Эстравен, и хозяину постоялого двора это высказывание понравилось. Если бы Эстравена изгнал его собственный клан, он был бы фигурой подозрительной, не внушающей доверия, а неудовольствие короля не имело никакого значения. Что же касается меня, то я был явно чужестранцем, следовательно, тем самым изгнанником из Оргорейна, что говорило только в мою пользу.

До самого конца нашего пребывания в Куркурасте мы так и не открыли нашим гостеприимным хозяевам своих имен. Эстравену очень не хотелось пользоваться фальшивыми именами, а назвать наши настоящие было небезопасно. Даже самое обычное обращение к Эстравену было преступлением, не говоря уже о том, чтобы принимать его под своей крышей, кормить и одевать, как сделали эти люди. Даже в этой далекой деревушке на побережье залива Гутен было радио, и они не могли бы в свое оправдание ссылаться на то, что им неизвестно о существовании указа об изгнании государственного преступника, разжалованного премьер-министра Кархида Эстравена. Только истинное незнание касательно личности гостя могло служить им оправданием. Эстравен успел позаботиться об их безопасности прежде, чем мне пришла в голову мысль об этом. На третий день вечером он пришел ко мне в комнату, чтобы обсудить наши дальнейшие действия.

Кархидская деревушка немного похожа на замок, средневековый замок на моей Земле, потому что в ней нет отдельных частных домов. Однако в высоких и просторных старых домах очагов торгового дома, совместного домена (в Куркурасте не было господина) и внешнего очага, наружного дома, каждый из пятисот жителей деревушки мог найти для себя спокойное место и даже уединение в одной из комнат, расположенных вдоль длинных коридоров за стенами почти метровой толщины. Нам были предоставлены две отдельные комнаты на верхнем этаже очага. Я сидел в своей комнате у огня, маленького, яркого, остро пахнущего огня, в котором пылал торф из болот Шанши, в комнату вошел Эстравен.