Чтение онлайн

Несколько часов минуло, прежде чем Лойд способился сыскать в глубинах грота неприметный лаз, ведущий в очередное логово тьмы. Сколько времени он здесь пробыл, который сейчас час и есть ли выход из пещеры, Лойд не ведал. Его сразил нечеловеческий голод, и инстинкт подсказывал отправляться на поиски пищи, даже если ради этого придется спуститься к самому ядру земли.

От одежд остались жалкие лохмотья, липкая сырца которых раздражала кожу. Перед тем как ступить на порог еще незнакомых подземных коридоров, он оборвал рукава рубахи, обвязав ими ноющее колено, выполоскал насквозь грязный фрак в воде, не отжимая, дабы потом воспользоваться его влагой на случай жажды, и наскоро умылся. Убогой провизии едва бы хватило на половину дня ходу. Башмаки прохудились, обнажив размякшие ступни. Вид собственной запекшейся крови унизительно пьянил голодное естество.

Набираясь храбрости, путник выжидательно замялся у тесного прохода меж двумя соседствующими кряжами. Поначалу, делая обход в поисках проема, Лойд не приметил их тесное соседство: стена казалась цельной. Потом же, пообвыкнув к полумраку и подключив к поиску руки, он принялся ощупывать стены на предмет скрытых от глаз ходов. Этот план и подарил ему новую надежду на выживание: казавшаяся прежде цельной стена оказалась двумя соприкасающимися друг с другом отвесными монолитами ярдов в восемь высотой. Между ними был зазор размером с теленка, уходивший вниз, к земным глубинам. Там-то Лойд и надеялся сыскать себе если не спасение, то пусть бы и поживы в виде растений или летучих мышей.

Человеку ничего не стоит облачиться в животное, в особенности когда рядом нет себе подобного, взирающего с высот нравственности. Лойд хорошо это знал, потому как жизнь свою он провел в полном одиночестве. Вот и сейчас прогноз поживиться сырым мясом летающего монстра лично для него не предвещал ничего противоестественного, хотя любой другой достопочтенный господин и предпочел бы издохнуть от голода, сохранив при этом лицо человека светского, наделенного культурными предрассудками и неспособного на столь вопиющее дикарство.

Проем и первая дюжина неуверенных шагов дались без особо труда. Затем левая нога увязла в липкой грязи: «Земля!» Лойду было непривычно ступать по почве. За несколько дней – как ему показалось – он свыкся с неуемным цоканьем толстой подошвы по каменистому дну. Теперь же идти стало свободнее, земля избавила его от необходимости маневрировать конечностями в страхе поскользнуться. Зато дышать стало намного сложнее…

Место напоминало подземный окоп, только что оправившийся от внешней пальбы. Запах оседал мерзким послевкусием во рту, и Лойду подумалось, что так, должно быть, пахнет мертвая, неплодородная почва, отдающая последние свои проклятья белому свету, когда-то служившему ей добрым пристанищем. Никакие растения и живность не повстречались ему, пока, сгорбившись, прокладывал он себе путь в душном мраке. Не сбавляя темпа и сохраняя твердость духа, Лойд миновал с милю пути и с десяток виражей, то кренящихся вглубь земли, то устремляющих его наизволок 10 . В какой-то момент, остановившись перевести дыхание и смочить фрачной влагой иссохшее горло, он услышал сквозь наслоение горных пород нечто похожее на топот над головой.

– Либо я прямо под землей, либо там есть еще один тоннель, – задумчиво пролепетал он, ощупывая руками низкий свод, и испугался собственного голоса, заметно охрипшего от недостатка кислорода.

Прикинув, скольких трудов ему будет стоить выдалбливание дыры в потолке, он решил искать естественный выход на верхние этажи. Но прежде, дабы не терять времени даром на блуждания кругами – если существовал риск, что он угодил в лабиринт, – Лойд принялся голыми руками рыть яму под ногами. В случае попадания в это же место он оступится о препятствие, что станет верным свидетельством о возвращении к начальной точке пути.

Работа спорилась, а топот над потолком все не утихал. По окончании земляных работ Лойд был полон уверенности, что пещерный проход пролегал прямо под оживленным пастбищем. Коли так, то на поверхности сейчас стоял день.

И кто скажет наверняка, нашел бы старик иной повод для надежды, если бы не топот загадочной природы, служащий ему компасом на этом беспростветном пути?

Спустя час, а то и два тщетных блужданий и ни одного попадания в начальную точку пути, Лойд, обессилев, повалился наземь. Звуки, доносящиеся сверху, все не умолкали, в какой-то момент и вовсе слившись в единый пульсирующий гул. Голод и дефицит воздуха делали свое дело: у старика начались редкие, но яркие галлюцинации, а сил, чтобы двигаться дальше и обдумывать план действий, совсем не осталось. Он уже серьезно сомневался в том, что топот сверху – не плод его угасающего сознания. А теперь, превратившись в неумолчный шум, тот, взамен утешения, завещал старику страх. Если наверху и вправду земля, то, должно быть, она объята яростным гневом стихий, и тогда выбираться наружу стало бы роковой ошибкой.

Распластавшись на холодной сырой глине, Лойд силился сохранить последки сознания. Голодные колики лихо скрутили все тело, так что боли от недавних ран ему более не досаждали. Правду говорят: пред плотской немощью уступает всякая, хоть и бездонная душевная мука.

Истомленный собственной волей к жизни, лишенный всяких человеческих смыслов и притязаний, герой наш, минуя предсмертную агонию, смиренно чах. Та скромная задорная искорка его ненасытной души, что еще пару часов назад ухватилась за величайшую милость спасения, грозилась вот-вот покинуть тело, теперь безразличное к свободе. В пустой от мыслей голове блуждали видения – красочные, как иллюзии душевнобольного. Вот мать тянет руку к его юношескому лицу, усыпанному веснушками, и смеется, смеется… А вот она же, полулежа в кресле-качалке, укрытая пестрой шалью, надтреснутым болезнью голоском щебечет песню о нерожденных детях. Песню, услышанную ею в далеком детстве от матери и запечатлевшуюся в памяти как упрек всему мирскому несовершенству. И Лойд, в унисон видению, затянул:

Ждала-а младенца мать

Стели-ила колыбель

А за-а окном война-а

Сражала дух людей

Голубка ты моя

Дитя свое укро-ой

В утробе навсегда

От черствости земной

Пусть спит младенец твой

В убежище святом

И ты прими покой

Забывшись вечным сном

Горячие слезы заструились из уголков глаз по исхудавшим небритым щекам. Слезы – обезболивающее для человеческих душ. Они – кульминация слабосилия, и они же – живительная влага, выплескивающая тепло сердца на поверхность наших коченеющих тел. Здесь, во мраке неведения, обращаясь грезами к миру живых, Лойд обрел нечто большее, чем череда надежд и отчаяний. Он обрел свободу от томления духа, свободу от необходимости жить. Здесь, в гробнице окаменевших времен, он нашел покой и смирение. Та жизнь, которая, как ему казалось, была лишь пробой пера, так и не сложилась, пусть бы и в фельетон. Думал ли Лойд на рассвете своей жизни о том, какой конец ему уготован? Отнюдь: внутренний взор его обращен был к мраку настоящего. Прежде – к тоске по отцу, чуть погодя – к трауру по матери, засим – к хронической меланхолии по навсегда покинувшей его невесте, его Селин. Жизнь Лойда Шиперо, к великому облегчению его нынешнего, всегда была островом зыбучих песков, местом запланированных потерь. И если хоть на миг ему некогда удалось бы ступить на твердую почву того острова, то, возможно, он бы никогда не смог стать поистине свободным, как сейчас. «Нерожденному и не умирать», – пронеслось в голове.

Полуявь надломилась крепким толчком откуда-то сверху. Тело инстинктивно съежилось, и все мышцы словно обрели слух: «Вода!» Затаив дыхание от внезапного провидения, Лойд принялся рисовать в воображении события, от которых его отделяли хрупкие своды. То был не топот лошадиных копыт – то был прибой. Теперь же ритмичный звук нашел своего владельца, и у старика уже не оставалось сомнений, что тоннель пролегал под скалистым берегом, о который с размахом разбивались морские буруны. «Если так, – пораскинул он, – то искать естественный выход наружу должно куда выше. В противном случае здешние места попросту были бы затоплены». Между тем удары набирали силу, и подземелье уже становилось опасным укрытием. Лойд не осмелился искушать судьбу и доверяться наверняка не раз терпевшему стихийные покушения тоннелю. Подобрав верхнюю одежду и подпоясавшись покрепче – тело неумолимо теряло объемы, – он погарцевал вверх по подземным коридорам, на этот раз рассчитывая набрести на пробоину в скале над уровнем моря.

Вскоре ему улыбнулась удача: не пройдя и часа пути, Лойд учуял слабое дыхание соленого бриза, а еще спустя дюжину уверенных шагов по крутому подъему веки его обжег позабытый кроваво-красный солнечный свет.

Сам не свой от наполнившего грудь ликования, старик упал на колени пред аркой, открывавшей взору бескрайние просторы медового цвета. Жадно глотая воздух, смеясь как безумец и потирая слезоточащие глаза, Лойд пополз к краю обрыва, доверху покрытого густым мхом. Не раздумывая, он сорвал клок зеленой растительности и с аппетитом испил ее холодной влаги. Сырая вода, служившая ему питанием долгие дни, проведенные в заточении, открыла всю правду о том многом из мира природных вкусов, каким разумные земляне в обычных условиях пренебрегают. Всего-то растение – подножный корм для северных животных, а соку в нем, питательности хватило бы на целый полк голодных солдат!

«Быть человеком имеет смысл в нужде», – вот о чем думал Лойд, выбравшись наружу. С блаженным исступлением взирал он на водные дали и размышлял. О том, как повезло ему угодить в эдакое положение; о том, какую жизнь, а лучше – две, он прожил бы теперь, зная, каково это – быть живым, пусть нищим духом, однако способным это сознавать благодаря теплу сердца.

Справившись с чувством голода и порядком сладив с новой явью, Лойд стянул с себя затхлые одежды и развесил их сушиться подальше от тенистой арки. Нагой, планируя обследовать близлежащую местность на предмет спуска к воде, он шагнул на хрупкий уступ, висящий за пределами скалистой террасы прямо над морской толщей. От последней его отделяли каких-то несколько ярдов в высоту. Тоннель, в котором его застигло прозрение, находился, по-видимому, сбоку от подножия, потому как с этой стороны на море царил штиль. Окинув взглядом открывшуюся панораму, герой наш ничуть не подивился, застав с торца горы тот же бескрайний простор, что и с ее фасада. Там же, чуть правее от уступа, с которого Лойду крайне не хотелось свалиться в воду, во всю длину горы, пика которой он, как ни старался, увидеть не мог, простирался кулуар – путь схода горных ручьев.