Чтение онлайн

Ничем не примечательная среда положила, по наутгемскому обыкновению, начало такому же ничем не примечательному четвергу. В послерассветный летний час жители уже вовсю хозяйствовали по дому, повсюду в воздухе летал аромат свежей выпечки, мускатного ореха и жареных колбасок. А мелюзга, избавившись от своих ночных рубашек, расплескивала умывальную воду из дубовой бадьи, отказываясь смывать остатки сна со своих озорных заспанных личиков.

Хильда Шеппард, осанистая розовощекая фонарщица лет пятидесяти, шествовала по безлюдной мощеной улочке, соединявшей восточный и южный округа Наутгема, в одной руке зажав резервуар с керосином, в другой – стократно чиненную лестницу ростом с нее саму. Это был обычный маршрут и обычный гардероб Хильды, возвращавшейся с ночной вахты. Однако сегодня она имела оплошность воротиться домой несколько позже, чем следовало. И задержало ее одно весьма загадочное обстоятельство.

Миновав резиденцию Стотхэммов по восточной улице, Хильда было собралась привычно срезать путь к мостовой через неприметную тропу близ кукольного размера особнячка – обиталища городского архивариуса мистера Лойда Шиперо. Самого хозяина мадам Шеппард видывала изредка и никогда – при доме. На восточной улице его семейство обитало без малого два века, но после таинственного исчезновения Евандера Шиперо, всеобщего любимца и известного в этих местах старьевщика, безутешная Элиз – его жена и мать юных Бернеты и Лойда – скоропостижно скончалась, а последний и вовсе замкнулся в себе, отгородившись от всего мира в унаследованном им архиве. Ходили слухи, что Берни, как ее ласково прозвали с колыбели домашние, не вынесла братского затворничества и, не достигнув совершеннолетия, покинула отчий дом в надежде овладеть торговым делом, отбыв к тетушке в культурное графство Брумманс. Преемник скромного состояния, включавшего клочок высокоплодородной земли, к слову, ни разу с момента наследования не пользованной, симпатичного, но тесноватого жилища да ветхого архива, по праву считающегося городским достоянием, с момента отъезда сестры обратился в тень. Местные так и отзывались о Шиперо, чье присутствие в мире живых выдавал лишь смутный силуэт, разоблачаемый тусклым свечением окон архива, – покинутый всеми, даже самой смертью. Пустая жизнь и пребывание в иллюзиях по нравам времени считались моветоном, потому снисходительность и сострадание к соседу неизменно сопровождались немым укором.

В первые годы добровольного заточения Лойда бывшие друзья семейства пытались навещать безутешного сироту, приглашая на званые ужины, заглядывая с угощениями и просто справляясь о делах и здравии. Но уже спустя достаточный для скорби срок и те махнули рукой на впавшего в непозволительно долгую меланхолию Шиперо, взяв за привычку не докучать ему и лишний раз не наведываться даже в архив. И все-таки находились такие, кто отличался долготерпением к чужому горю: к примеру, живущий в западной части Наутгема часовщик, еще с мальчишеской поры питавший к Лойду теплые чувства: отцы их водили крепкую дружбу, и сыновья покорно следовали примеру глав семьей. Вот и доныне, как правило, по четвергам, когда молодая супруга отбывала в местный ораторий для песнопений, он заглядывал в архив к старому приятелю.

Но сегодня дню было уготовано, вопреки обычаю, идти внове. И первой, кому следовало блюсти новый порядок, была мадам Шеппард. Свернув на тропу, слева от которой располагались вечно пустующие угодья городского архивариуса, а справа простирался ольховый перелесок, Хильда, едва сделав пару шагов, в нерешительности остановилась и сощурилась. Не то ее подводило до сей поры превосходное зрение, не то близ кованой изгороди взаправду лежал человек. Да не какой-нибудь человек, а сам хозяин особняка – старик Шиперо! Застращавшись не на шутку, фонарщица обронила свою поклажу и ринулась к неподвижному телу. Шиперо лежал под неестественным углом: создавалось впечатление, будто бедолага упал со всего размаху с верхушки дерева. Однако деревьев в радиусе ярдов восьми не значилось. Да и никаких других возвышенностей тоже – окрест одни верещатники, и только. Робко встав на колени, Хильда принялась всматриваться в мертвенно-серое лицо архивариуса. Пожелтевшие веки нависли над впалыми глазницами и еле заметно трепыхались, точно их владельца пленил тревожный сон.

– М-мистер Шиперо? – воззвала она к нему вполголоса. – Святые мученики! Что же мне с вами делать прикажете…

Немного осмелев, женщина озаботилась послушать сердце бедняги. По ту сторону груди раздавалось мерное постукивание. «Жив, хвала всевышнему! Живой!» – вздохнула та с облегчением, хлопнув себя по лбу. Порешив, что больной дышит справно и вовсе не пьян, что хоть немного прояснило бы столь вопиющее безобразие, она слегка отстранилась и окинула взглядом отощалого старика. «Да что это с ним… – терялась в домыслах Хильда. – Ужель напал на него кто?»

Сама себя не помня, мадам Шепперд стала наводить на старика прежний лоск, и так, и эдак орудуя замызганным фартучком по всему, до чего доставали одеревеневшие руки. В порыве этом ее внимание привлекли невысокие башмаки с отворотом, некогда имевшие богатый медный окрас: насквозь сырые, с налипшей к подошве коркой болотного грунта, они явно повидали многое этой ночью. В городе уж пятый день кряду стояла засуха – грязи тут взяться неоткуда. Взгляд Хильды невольно скользнул к Аускриму – заболоченному лесу в небольшом отдалении от селения. Лес этот наводил страху даже на бывалых охотников. По старой Наутгемской легенде, его населяли болотные ведьмы, по ночам принимающие облик безобразных сов, от крика которых не спасали даже плотно закрытые ставни. Уж впечатлительная Хильда руку давала на отсечение, что никто в своем уме не ступил бы в Аускрим даже на йоту. «Но старик… Какой нечистый его чуть свет погнал в этот лес?» – захватило Хильду собственное воображение.

По малом времени в ведении пытливой мадам Шепперд оказались две запекшиеся раны на тыльной стороне правой ладони, лоскуток ольховой коры с жилета, глубокая прореха на брючине и пригоршня древесной трухи в некогда рыжей шевелюре.

– Вы от кого-то уносили ноги, мистер Шиперо, – констатировала Шепперд, деловито разглядывая физиономию пострадавшего. – Как же мне вас привести в чувство?

Повертев белокурой головой, она заприметила по другую сторону изгороди чугунный желоб, по-видимому, давно отслуживший водостоком. По-девичьи подхватившись, Хильда ринулась к желобу, зачерпнула в пригоршню стоячей дождевой воды и на полусогнутых ногах помчалась к больному. Соблюдая осторожность, она остановилась в шаге и опрокинула содержимое прямо на физиономию забывшегося глубоким обмороком архивариуса. Последний тотчас взвился в воздух, принялся отплевываться и откашливаться и, напоследок издав булькающий звук, завалился на бок. Совершенно сраженная бесчувствием господина, мадам посуровела и, по-журавлиному проследовав к его кругозору, произвела на свет свое возмущенное «фи»:

– Не изволите ли объясниться, голубчик, какого рожна вы здесь разлеглись?

Архивариус с трудом разомкнул веки, окинул предъявительницу отсутствующим взглядом снизу-вверх и болезненно зажмурился: с востока уже вовсю палило солнце. Судорожно припоминая события прошлой ночи, но толком ничего не вспомнив, он собрал остатки своей чести и, со скрипом опершись на локоть, уселся.

– Чудесный восход, мадам Шеппард! – склонил он голову в жалком подобии приветствия. – Похоже, накануне я совершил решительную прогулку, – и, бросив полный боли взгляд на пришедшую в негодность обувь, поспешил признать: – Только вот куда, не припомню.

В неясном предчувствии Шиперо стал себя осматривать. Конечности отекли, и кое-где зияли кровоподтеки. «Что же это? – сетовал он про себя. – Давно ли здесь эта плутовка Шеппард? Много ли она видела?»

Та в свой черед задавалась вопросами совсем иного рода и даже не помышляла лицедействовать. Напротив, мистеру Шиперо она благоволила, да и в ее природе зла заведено не было. Посему сочувствовала она ему со всей строгостью, собственной добродетели. «Эва как расчувствовался, голубчик! Того и гляди, совсем духом падет дорогой сосед…» – конфузила она самое себя.

– Не след, любезный, в вашем-то почтенном возрасте особняком от людей жить. А уж в совиный лес ходить – и подавно: ей богу, смерть там свою сыщете! – последнюю фразу Хильда для пущего эффекта саккомпанировала, обхватив руками собственную шею.

– Смерть-то, мадам, от удушья, должно статься? – не сдержал смеху измученный старик, глядя, сколь удачно мадам изобразила кончину.

– Паясничать вздумали? А я вас как увидела! Много какие слухи ходят об Аускриме… Вам ли не знать, мистер Шиперо! – предприняла та неловкую попытку ответить разом на все вопросы. – Я уж было подумала, вы того… Ага! Потом только умом дошла душу ощупать. А теперь вот… Сидите, фиглярствуете. Бог не обидел – так сосед осмеял, – и тотчас ее казистое лицо зардело, к глазам прилила сырость, фартук тут же устремился к носу – унимать дамскую слабость, как мистер Шиперо, наконец, изволил воспарить с насиженной земли навстречу любезностям.

– Ну что вы, мадам! – подхватил он второпях смуглую ручку фонарщицы. – И в мыслях не было докучать вам! Мне и самому толком не вспомнить… Лишь… А, впрочем, пожалуйте к дому! Могу я, ей-богу, отплатить вам за добрую услугу?

К еще большему замешательству воспрявшего архивариуса, Хильда выпятила грудь, совершила около дюжины энергичных движений головой из стороны в сторону и кинулась собирать опрокинутую утварь. Несколько мгновений спустя она уже, расшаркиваясь, извинялась за отвергнутое приглашение и желала скорейшего выздоровления, а еще через миг подол ее выцветших кринолинных юбок уж скрылся из виду в ольховой сени.