Чтение онлайн

Очевидно, что сегодня системы взглядов продолжают параллельное существование. Одна из них – эгалитарная – основана на сострадании и взаимопомощи и нацелена на мир и гармонию на Земле. Противоположная же ей погрязает в жадности, насилии, коррупции и разрушении. Цивилизация, построенная на принципах партнерства, до сих пор борется за существование, преодолевая сопротивление доминаторской системы, которая со времен Великого Падения привыкла главенствовать во всем. Сейчас она пытается укрепить свои позиции, для вида осуществляя безобидные реформы, не способные повредить ее структуре. По-настоящему важным изменениям она по-прежнему сопротивляется, подавляя общественные движения, усыпляя сознание масс пропагандой и обещаниями сытой и спокойной жизни. Будущее человеческой цивилизации все еще балансирует на лезвии ножа. Будь у нас достаточно времени, можно было бы подождать, пока первая и вторая волна возьмут верх. Но времени у нас как раз нет, и встающие перед нами проблемы имеют жизненно важное значение. Человечеству необходима новая система взглядов, необходима третья волна.

Это понятие объясняет, почему ни первая, ни вторая волна не смогли направить развитие доминаторской культуры обратно к равенству и партнерству. В качестве примера давайте рассмотрим, в каком положении оказывается племя под угрозой вторжения агрессивного соседа. Если оно совсем не окажет сопротивления, то будет уничтожено или, в лучшем случае, растворится в культуре победителей. Пассивное сопротивление в духе заветов Махатмы Ганди также бесполезно: враг может оказаться достаточно безжалостным, чтобы истребить или обратить в рабство целый народ. Теоретически возможно переселение, но незанятые земли, скорее всего, окажутся скудны и негостеприимны. Остается либо переселяться на обитаемые территории, при необходимости изгоняя и порабощая их жителей, либо защищаться самим, опять же – с оружием в руках. Итак, оба варианта предполагают применение силы и ответные действия со стороны противника. Поэтому агрессия распространяется по миру как чума, от которой нет лекарства. Историю всегда творит самый воинственный.

В теории международных отношений это называется дилеммой безопасности. Эвелин Линднер выразила эту мысль так: «Я вооружаюсь, потому что мне страшно. Когда я вооружаюсь, страшно тебе. Когда ты вооружаешься, мне еще страшнее» [226] . Даже если никто не хочет войны, кровь все равно льется из-за взаимного недоверия. По словам Эндрю Шмуклера, «никто не волен выбрать мир, зато каждый в силах заставить всех остальных вооружиться» [227] .

Такая же динамика существует в отношениях внутри любого общества: самый властный и агрессивный доминирует, если только традиции не достаточно сильны, чтобы этому воспрепятствовать. Такие сильные традиции мы уже описывали в главе 9: в племенах охотников-собирателей решения принимались совместно, предводители менялись, и властолюбие было не в почете. Однако после Великого Падения понятие цивилизации стало означать иерархическую структуру общества, где сильный управляет слабыми. Эксплуатация ближнего стала нормальным явлением, и целые народы оказались вынуждены служить угнетающей их системе, вместо того чтобы жить в свободе и сотрудничестве.

В наше время арсенал инструментов власти меняется под влиянием глобализации. На смену войнам между империями приходит экономическая конкуренция, однако сами империи со своей иерархией по-прежнему чувствуют себя прекрасно, капиталистическая машина, поставленная на службу власти и богатству, эксплуатирует большую часть населения планеты. После финансового кризиса в 2008 году это стало особенно очевидно, когда рядовые налогоплательщики отчисляли астрономические суммы, прикрывая кошельки финансовой элиты, которая продолжала извлекать выгоду из всеобщего кризиса и спекулировать на бирже.

На протяжении нескольких тысяч лет после Великого Падения жесткая иерархия в обществе называлась «божественным устройством, ниспосланным свыше». В этом мироустройстве каждый должен был соблюдать моральный долг и знать свое место, которое ему укажет старший по чину, более богатый или знатный. Но успехи движения за права человека последних веков сильно поколебали эту всеобщую уверенность. Высокий идеал уважения к изначальной ценности человеческой жизни закреплен теперь во Всеобщей декларации прав человека ООН. Теперь (по крайней мере, теоретически) дворник обладает таким же человеческим достоинством, как и высший чиновник. Унизить человеческое достоинство – значит ранить человека в самое сердце, нанести вред, равный физическому увечью. Оскорбление стало считаться формой агрессии, и, перед тем как быть убитыми, жертвы преступников часто подвергаются унижениям. Старая сомалийская поговорка гласит: «Оскорбление хуже смерти: даже на войне оно ранит больнее пули» [228] . В Руанде пожилых женщин перед казнью проводили голыми по улицам, девушек насиловали на глазах их семей, а тем тутси [229] , что были высокого роста, отрубали ноги. Жертвы были скорее готовы заплатить за смерть от пули, чем подвергаться унижениям и пыткам [230] . Эвелин Линднер считает, что именно унижение превращает лишение чего-либо в невыносимые муки и способствует распространению экстремизма и терроризма. Унижение, говорит она, это катализатор, превращающий обиду в «эмоциональную атомную бомбу» [231] . Понятия «человеческое достоинство» и «унижение» открыли целую эру народных революций, часто – кровавых. Однако вопреки многим надеждам, революции не смогли покончить с доминаторскими культурами, а лишь забрасывали на троны новых деспотов взамен свергнутых.

Человечество в целом и каждый из нас в частности равно предрасположены и к доминаторству, и к партнерству. У нас два начала: одно – эгоистичное, жадное и властолюбивое, другое – мирное и сострадающее. В какую сторону смещается баланс между ними, зависит не от генетической наследственности, а, скорее, от окружения, в котором мы выросли. Если мы с детства наблюдали вокруг себя сотрудничество, заботу и сопереживание, эти черты возобладают и в нас. Если на нашу долю выпадали лишь насилие и унижения, именно их мы и будем повсюду сеять, когда вырастем. Жажда власти не является отражением истинной человеческой природы. Скорее о ней можно судить по культуре, развившейся после Великого Падения, которая травмирует своих носителей и вызывает различные психические заболевания. Вот что говорит Эндрю Шмуклер [232] :

Для достижения своих целей общество (а вернее – его руководство) систематически травмирует человека, начиная с наиболее нежного и впечатлительного возраста. Ведь из состоявшейся личности, живущей в мире со всеми, власть не может извлечь никакой выгоды. Но стоит разрушить жизнь или планы такого человека, и энергию его гнева можно использовать в собственных интересах. А то, что вредит одному человеку, всегда может быть полезно для системы, склонной к накоплению силы и власти. Причем полезным не вопреки, а благодаря повреждению этого отдельного винтика. Дело не в том, что в борьбе за власть некоторые погибают, или что нужды власти расходятся с нуждами людей, ее осуществляющих. Просто подобные саморазвивающиеся системы используют человеческие страдания как топливо… Сдерживаемая ярость отдельных членов общества может стать двигателем для некоторых сил (например, правящей партии), энергия которых только и ждет, чтобы ее направили в нужное русло.

Если нам суждено преодолеть последствия Великого Падения и стать созидателями новой цивилизации, основанной на сотрудничестве, мы должны найти способ сместить баланс сил в ее сторону, чтобы ей не грозила опасность быть раздавленной или поглощенной доминирующей ныне системой.

На протяжении десятков тысяч лет история первобытного человечества – от охотников-собирателей до зарождения земледельческой цивилизации – была, в основном, историей сотрудничества, обмена дарами и отношений равного с равным. А затем всего за две тысячи лет на просторах Северной Африки и Передней Азии возникла и возвысилась новая цивилизация – иерархическая, агрессивная, жадная и воинственная. Изменение было столь резким и сильным, что не осталось, кажется, ни одного верования, ценности, моральной нормы или социальной структуры, которых бы оно не коснулось. Из Египта и Месопотамии этот новый общественный строй подобно эпидемии распространился по всему миру через культурные влияния, колонизацию и завоевания. Эти явления с тех пор стали синонимами понятия «цивилизация» – настолько агрессивным и властным оказался новый миропорядок.

У Великого Падения почти наверняка не было некоей одной главной первопричины, хотя изменение климата – суровую и продолжительную засуху – пожалуй, можно признать силой, сыгравшей ключевую роль. Как биологический вид, человечество и до этого не раз сталкивалось с такими условиями, но никогда прежде сотрудничество не сменялось жесткой конкуренцией. Следовательно, в действие вступили новые факторы. Человеческая культура уже начала развиваться в этом направлении: появилось чувство привязанности к конкретному месту и чувство собственности. Население повсеместно выросло, потеряв при этом навыки к охоте и собирательству, среднеазиатские степи стали слишком суровыми, а заливные луга Египта и Месопотамии – слишком плодородными. И красной нитью по всей истории эпохи Великого Падения прошли травмы и их последствия. Голод и вынужденные миграции, гибель родственников, групповые изнасилования и рабство, голодные дети и отсутствие материнской заботы. Опустынивание земель и жестокость варваров травмировали поколение за поколением, каждое из которых передавало своим детям не только травмы предков в легендах и рассказах, но и собственные – в холодности и суровом воспитании.

На протяжении веков было немало попыток вернуть человечество в лоно партнерской культуры: Будда, Лао-цзы и другие великие духовные учителя не раз указывали ему путь любви и сострадания. Но их слов не слышали или понимали неверно. Начиная с восемнадцатого века реформаторы и просветители снова стали потихоньку расшатывать колосс доминаторской культуры, но он оказался практически непоколебимым. Подобно гидре, вместо отсеченной головы он немедленно отращивает следующую, которая говорит: сильный и жестокий самец будет править вечно.