Чтение онлайн

Сегодня, после сорока пяти лет, посвященных изучению света и его терапевтического применения, я убежден, что разум жизни взывает к нам через свет, направляя и освещая весь наш жизненный путь. Жизнь и свет неотделимы друг от друга.

Наши глаза не только поглощают свет, они еще отражают и излучают его; поэтому в некоторых обстоятельствах глаза светятся в прямом смысле слова, а в других, наоборот, становятся тусклыми. Вспомните, когда вам в последний раз приходилось общаться с младенцем. Возможно, после того как вы поиграли с ним в «агу-агу» или скорчили смешную рожицу, вы заметили, что у него заблестели глаза. А общаясь с человеком, которому плохо или который находится в состоянии стресса, вы могли заметить, что глаза его утратили блеск. Что кроется за этим феноменом? Ведь, если вспомнить цитату, приписываемую Шекспиру, глаза – зеркало души.

В первой главе мы узнали, что множество животных совершают удивительные миграции, руководствуясь находящимся за пределами их тел чем-то, которое совершенным образом настроено на что-то внутри их организмов.

Таким же образом свет ведет и направляет нас по жизни. Когда происходит эта настройка обеих систем друг на друга, внутри нас возникает состояние единения, известное как присутствие; глаза у нас загораются и следующий шаг представляется нам очевидным.

Впервые я задумался над этим феноменом на третьем году моей подготовки к профессии оптометриста, когда наш Южный оптометрический колледж посетил выдающийся оптометрист-бихевиорист Джон В. Штрайфф. В то время Штрайфф возглавлял отдел изучения зрительных процессов в Гезелловском институте детского развития при Йельском университете.

Штрайфф стал известен описанием совокупности симптомов, связанных с нарушением зрения в результате стресса, которые сегодня известны как синдром Штрайффа. Как-то раз, вскоре после прибытия, Штрайфф беседовал с группой студентов, среди которых оказался репортер студенческой газеты. Когда профессор спросил: «Есть ли среди вас волонтер, который согласится мне ассистировать?», репортер, молодой человек двадцати с небольшим лет, поднял руку.

Доктор Штрайфф воспользовался сложным прибором под названием ретиноскоп, при помощи которого он направил пучок света в глаз репортера, чтобы наблюдать за отражением (или «рефлексом») света от сетчатки.

– Я хочу, чтобы вы представили себе, как играете в теннис, – попросил доктор Штрайфф.

Студент принялся строить мысленные картинки, а доктор Штрайфф заглянул в ретиноскоп; его лицо находилось приблизительно в пятидесяти сантиметрах от глаз ассистента. Прошло несколько секунд, все спокойно ждали. Доктор Штрайфф произнес:

– Вы только что ударили по мячу… Вот, снова ударили… И еще раз…

Я решил, что это такая шутка. Откуда Штрайффу было знать, когда именно испытуемый представляет себе удары по мячу? А доктор продолжал:

– И еще один удар… еще один…

Молодой человек начал смеяться. Мы все тоже засмеялись, хотя сами толком не знали, чему смеемся. Репортер воскликнул:

– Да вы точно угадываете, что я буду делать, за долю секунды до того, как я это представлю!

Кому-то это может показаться странным, но недавно в журнале «Пи-Эл-Оу-Эс Байолоджи» были опубликованы результаты международного исследования, в ходе которого обнаружилось: между захватом зрительной картинки и осознанием того, что видит глаз, существует небольшой зазор времени. Согласно ранее разработанной «теории квантовости времени», поддерживаемой рядом психологических и поведенческих экспериментов, наш мозг обрабатывает бессознательную информацию короткими «кадрами», а затем «склеивает» их, будто кинопленку. В результате мы воспринимаем происходящее как непрерывный поток сознательной информации.

Иными словами, мы испытываем стимул не тогда, когда получаем его, а гораздо позже, когда его осознаем («гораздо» относительно тех высоких скоростей, с которыми идет передача информации). Можно сформулировать иначе: наши глаза среагируют на свет намного раньше, чем он будет преобразован в сознательный жизненный опыт. Начиная осознавать те «едва заметные расхождения» между происходящим внутри нас и происходящим во внешнем мире, мы начинаем также и реагировать на все более тонкие и трудноуловимые оттенки жизни и в конце концов – видеть то, что для других остается невидимым.

Тогда я не сразу понял, но у доктора Штрайффа эта восприимчивость была отточена до предела, что позволяло ему замечать момент, когда свет, испускаемый ретиноскопом, встречался и смешивался со светом, излучаемым глазами испытуемого; в результате он предугадывал, что собирается представить себе репортер, за доли секунды до того, как тот осознавал следующую мысленную картинку, представшую перед его внутренним взором.

– Давайте попробуем еще раз, – предложил доктор Штрайфф.

Репортер продолжил свою воображаемую партию в теннис.

– Это был открытый удар, – сказал доктор Штрайфф, затем добавил: – Отличный удар слева! О, а вот это был удар сверху…

Так он продолжал комментировать еще какое-то время. Мы все были поражены. Когда эксперимент закончился, все заговорили сразу, забрасывая профессора вопросами. В тот день мне стало очевидно, что у видения существует аспект, не имеющий никакого отношения к проверке зрения или очкам. У меня в жизни регулярно случались ситуации, когда я предугадывал то, что должно было произойти, за несколько секунд до того, как оно происходило на самом деле.

Но я никак не мог понять, каким образом доктор Штрайфф, просто заглянув в глаза человеку, умел предугадывать то, что тот сейчас представит. Опыт настолько вдохновил меня, что я предложил профессору свои услуги в качестве водителя на время его визита, чтобы иметь возможность задать ему все возникшие у меня вопросы.

Через несколько дней в нашу клинику при колледже привели шестилетнюю девочку. Она начинала заметно отставать в учебе и отличалась сильной неуклюжестью. Родители считали, что всему виной плохое зрение. Как это проделал несколько дней назад доктор Штрайфф, я воспользовался ретиноскопом, чтобы заглянуть девочке в глаза. Затем я поместил перед ней несколько линз с разной оптической силой, продолжая изучать глаза через ретиноскоп. Обычно глаза пациента рефлекторно реагируют по мере того, как разные линзы меняют четкость расположенной перед ними таблицы для проверки остроты зрения. Но глаза этой девочки оставались почти неподвижными. Отражавшийся от глаз свет был тусклым, сами глаза казались темными, будто оттуда не исходило никакого света. Она действительно не могла видеть, а между тем никаких физиологических на то причин, которым могла бы помочь медицина, не было.

Неважно, что я пробовал, глаза не реагировали. Как будто ничто во внешнем мире ее не касалось. Я начал задаваться вопросом, а не пережил ли ребенок какую-то серьезную травму, «замутнившую» ей зрение.

Хотя я был еще новичком в оптометрии, я вспомнил, что читал в каком-то учебнике о том, как эмоциональные проблемы могут иногда провоцировать временную потерю зрения; феномен получил название «истерической слепоты». Когда мне стало очевидным, что очки тут не помогут, я снял свой белый халат, сел рядом с девочкой на пол и сделал то, чего никогда не делал раньше.