Чтение онлайн

– Не в партизаны же они пошли.

– Скажешь такое, салага. С чего бы им идти в партизаны или в ту секту? Я же тебе говорю: нормальные люди, которых ничего не связывало, кроме того, что они исчезли в один и тот же день, приблизительно в одно и то же время и, насколько мы успели установить, многих из них в последний раз видели возле станций метро Святошинской линии.

Вот тут в моей голове опять что-то затренькало, и я припомнил: «Сел в метро, задремал, чуть не проспал остановку, выскочил…» А старый подполковник тем временем продолжал:

– Версии, говоришь, версии… в тридцать седьмом люди без версий исчезали тысячами. В пятьдесят втором – тоже. А сейчас, даже если бы и хотела Контора столько людей убрать, так уже не те времена. Вот ты такого Ивана Дзюбу знаешь? Из писателей?

– Да вроде слышал.

– Вот видишь, ты хотя бы слышал. А я вообще из «Голоса Америки» узнал. Дали ему всего пять лет за политику. А весь Запад на всех волнах только об этом и говорит. А так, чтобы сто человек незаметно убрать, – да ну! И потом, если бы это действительно была секта, то погоны бы не у нашего генерала полетели, а у Федорчука. Лубянка такие шутки не прощает. И потом, послушай меня, старика. Я хоть и немного, но этими людьми занимался. Ты же знаешь, что тот, кто ходит в оперу, практически не бывает на футболе.

– Вы имеете в виду?…

– Еще проще: кто любит пить пиво из майонезной баночки под задрипанной будкой, никогда не найдет вкуса в «Мускате белом красного камня». Понял? Ту сотню ничего не объединяло – ничего в их способе жизни. Единственное место, где они могли бы собраться вместе – это не секта, а Первомайская демонстрация или обыкновенный троллейбус.

– Или метро, – добавил я, и тут меня как на фазу замкнуло. – Вы сказали, многих из них возле станции метро видели? А они входили или выходили?

– Входили, парень, входили. А выходить им полагалось или на Нивках, или на конечной – в Святошино. Но там их никто не видел… Еще вопросы будут?

– Последний. Никогда не поверю, что вы в самом начале не переписали себе хотя бы список всех, кто исчез.

– Правильно, Сирота, подумал. Старшим надо верить. Конечно, переписал, для удобства. Я бы в тех папках утонул, если бы каждый раз в них каждую мелочь искал.

И тогда я без объяснений вытащил из кармана свою тетрадку со списком «судовых покойников» и начал зачитывать вслух. Подполковник побледнел. Потом, внимательно прислушиваясь, отпер сейф, достал из его глубины старую школьную тетрадку, развернул… там был какой-то список. От моего он отличался лишь тем, что был составлен по алфавиту, а не в хронологическом порядке. Сработала, очевидно, канцелярская жилка старого мента.

– Так как, товарищ подполковник, все совпадает?

– Плюс-минус. Но об этом потом. Лучше скажи, где взял? Не в Конторе же похитил. И ко мне в сейф не лазил, иначе бы переписал по алфавиту.

– Переписал, только не у вас, конечно. В отделе регистрации смертей и не далее, как вчера.

– Так что же с ними случилось? Нашли-таки мертвыми?

– Не знаю, что случилось. Я же вам сказал: всех признали покойниками на основании решения суда еще до конца того года.

– О люди, люди, горемыки! – вздохнул полковник. – У меня вон в том шкафу лежат заявления еще с сорок четвертого года на розыск родных. И никто их не забирает, и мертвыми признать не просит… неужели времена изменились?

– Обо всех не скажу, но родственники того слесаря, с которого у меня все началось, как только согласились дело закрыть, сразу квартиру получили. Причем, такую, что сразу на три отдельных разменяли без доплаты.

Ветеран еще немного поохал, помянул классику, потом поинтересовался, а почему, собственно, я голову на рельсы кладу. Неужели кто-то из этой сотни – мой родственник?

А я и не знал, что ему ответить. Казалось бы: сколько уже предупреждений получил – причем, недвусмысленных – не лезть в давно закрытое дело, в упор не видеть новые обстоятельства, не вертеться под ногами у всесильных андроповских парней. Все правильно, все логично. Просто характер у меня дурацкий: там, где все молчат, где даже генералы варежку закрывают, я должен гавкнуть. Наверное, мое молчание было красноречивым, потому что ветеран в который раз покачал головой и сделал вывод:

– Плохи твои дела, парень. Знаешь, что о таких, как ты, наш комиссар Руднев говорил? «Вам своей смертью закончить не дано, и это в нашем партизанском деле наихудшее». Я вот послушался комиссара – и до сих пор жив. А кто не послушался – лежат их косточки от Путивля до Карпат. И комиссарские среди них.

Мне вдруг ужасно захотелось, как в детстве, встать, склонить низко голову и жалобно проблеять: «Дяденька, я больше не буду…» После чего поблагодарить старого партизана и пойти через площадь в свой кабинетик, и опять, как все нормальные легавые, ловить Леху с Дехой, защищать Милку от кулаков захмелевшего Додика, а самого Додика – от когтей хмельной Милки… то есть, быть, как все. И не лезть в мистику и чужие дела. Тем не менее, я этого не сделал, а сказал совсем иное:

– Назад, товарищ подполковник, только раки лазят.

– Ты, городской мальчик, живого рака хоть раз видел? Назад они не лазят, а плавают. А это две большие разницы… боюсь, что покажут тебе, где они зимуют. Бери мой список и вот тут, за этим столом, сверь со своим. Кажется, была там одна зацепка. Точнее, два заявления. Их чекисты еще долго вертели – включать в общий список или нет, пока не решили не гнаться за массовостью.

– Извините, не врубился.

– Два машиниста метро в тот день исчезли, но на три часа раньше, чем эта сотня. У них, знаешь, правила строгие, как на железной дороге: перед рейсом должны отдохнуть – причем не дома, а в специальном профилактории. Потом на медосмотр и только тогда – на конечную станцию в депо, смену принимать. Ну вот, они все прошли, а в депо не появились. Из профилактория вышли – и все, и растаяли. В конце концов, Контора их вначале в отдельное дело выделила, потому что, понимаешь, старшего из машинистов как раз представили к Герою Социалистического труда, а младшему тоже в свое время партбилет сам товарищ Щербицкий вручал. Люди не случайные, элитные. Где-то полгода Контора мурыжилась, а потом вернула их нам. Так что официально они до сих пор в розыске, потому что заявлений от семей о прекращении, кажется, не было.

Когда я вернулся в свой кабинетик, то увидел на столе записку от Старика: «Сирота, все в порядке. Работай. Начальство в курсе».

И я продолжил свой путь по скользкой дорожке.

Не так уж и много времени понадобилось мне, чтобы выяснить, что в тот год, кроме массового исчезновения порядочных граждан, было зафиксировано еще одно интересное явление – массовые переезды их родственников. Нет, я понимаю, что жилищное строительство в нашей стране возрастает, что все больше людей получают новые вожделенные квартиры и так далее, и тому подобное… Но чтобы вот так? Не клеилось ни к какой статистике.

Практически все опечаленные семьи получили новую жилплощадь в Киеве. Правда, несколько, как уже было зафиксировано в наших архивах, «выписались в связи с выездом за пределы города». Я вначале хотел подкатиться к начальнице прописки за уточнением, куда именно, но потом передумал. Во-первых, эта дама, которая перекрашивала волосы чаще, чем принимала ванну, в ответ на любую, даже исключительно официальную просьбу, начинала кричать, что у нее и без этого работы столько, что некогда голову поднять. И вообще, нас бы на ее место! А во-вторых, были у меня глубочайшие опасения, которые, кстати, впоследствии подтвердились, что мадам «стучит» в Контору. Поэтому я решил сосредоточиться на семьях тех двоих машинистов. Поскольку тут никакого криминала с моей стороны не имелось: дела о розыске не закрыты, никаких заявлений относительно признания умершими в судебном порядке тоже не поступало. Опять-таки, чекисты официально вернули дела нам. Следовательно, если позвонить из телефона-автомата на работу кому-нибудь из заявителей, то риск засветиться перед кагебистами будет минимальным. Даже если они прослушивают мои служебный и домашний телефоны.

А потому уже на следующее утро у меня в кабинетике сидел молодой майор авиации, сын того самого машиниста, который неоднократно избирался делегатом партсъездов и чуть-было не стал Героем Социалистического труда. Я сразу сообщил, что никаких новых данных о судьбе его отца у нас нет, – и это было правдой. Однако принято решение еще раз проверить с новыми силами его заявление. И это было полуправдой, поскольку такое решение принял я лично, а не мое начальство.

Майор неожиданно улыбнулся с явственным чувством облегчения: