Чтение онлайн

Тот отступил на шаг.

– Что-нибудь еще? – спросил он, немного, судя по всему напуганный, странным поведением клиента.

Юра не ответил ничего.

Он выпрямился во вест рост. Ничего теперь для него на всем белом свете не существовало, кроме той самой сладкой точки, на человеческой шее – где сонная артерия поднимается на поверхности ближе всего к кожному покрову.

– Что в-вы? – запинаясь, выговорил официант.

Юра шагнул к нему, но наткнулся на стол. Звякнул прибор на столе. Это немного отрезвило Юру. Он тряхнул головой и мутным взглядом обвел полутемное помещение.

– В-ваше мясо, – напомнил официант, быстро-быстро отступая по направлению к кухонной двери, где толпились наблюдатели с удивленными вытянутыми лицами.

Юра опустил глаза и увидел окровавленный кусок мяса. И бросился на него сверху, словно хищная птица на беспомощного цыпленка.

Юра разрывал руками мясо и поглощал его огромными кусками, упиваясь вкусу сочащейся крови, а официант смотрел с ужасом на уничтожаемую телятину, которая, несомненно, только что спасла ему жизнь.

После того, как Виктор Сергеевич Тинков освободился из мест лишения свободы, куда угодил из-за неуемной тяги к спиртосодержащим напиткам и противоположному полу, в жизни его наступил период, обычно именуемый черной полосой. Только в его случае эта черная полоса расплылась, как чернильное пятно, закрыв собой уже три годичные отметки на шкале, начерченной тем, кто отмерял время жизни Тинкову, и неизвестно – сколько еще годичных отметок пропадет в чернильной темноте.

Ровно десять лет назад – день в день – рабочий мясокомбината Тинков шел, подвыпив, из гостей, предаваясь по обыкновению эротическим грезам, в ночном парке встретил загулявшую школьницу-соседку и, застигнутый врасплох яростным всплеском либидо, затащил ее в ближайший подъезд.

Утром следующего дня Тинкова разбудил нетерпеливый звонок в дверь, Тинков открыл и через полчаса уже давал показания в кабинете у следователя. Как оказалось, девочка, которой Виктор Сергеевич открыл чарующий и необъятный мир чувственных наслаждений, ночевать домой не пошла, ночь провела у подруги, и дома появилась только к утру, когда и все рассказала родителям.

Отсидев семь лет за изнасилование, Тинков, как вышел из тюрьмы, первым делом нашел себе даму сердца и, поселившись у нее, продал квартиру, доставшуюся ему от матери. Вырученные от продажи квартиры деньги он со своей дамой пропивал полгода. Эти полгода он часто вспоминал, как самое незабываемое время в своей жизни.

Денег на водку и портвейн было даже больше, чем нужно, а даму сердца Маринку, задолго до знакомство ее с Тинковым прозвали Стахановкой за неутомимость и добросовестность – такие условия для существования – после тюремной параши – показались для Виктора Сергеевича раем.

Итак, ровно через десять лет – день в день – после злосчастной ночной встречи с соседкой школьницей Тинков со своей Маринкой Стахановкой возвращался домой. Жили они на окраине города, и в позднее время туда можно было добраться только на такси, средств на которое у Тинкова и его сожительницы, конечно, недоставало.

Темно было, было очень холодно, к тому же Тинков и Маринка, кажется, сбились с дороги.

– Враг... Пруд... – услышала Маринка невнятное бормотание.

– Чего? – переспросила она.

– Овраг... тут... Должен быть тут овраг, – пояснил Тинков, – в-вот... по правую руку... А его нет сейчас... Как это?

– Нет, значит, не было, – заявила Маринка. Голова ее гудела от выпитого портвейна и очень хотелось спать и казалось, что если Тинков перестанет отвлекать ее разговорами, то они дойдут до дома быстрее.

– Как это... не было? – бормотал Тинков, скобля грязными пальцами бороду, – если оврага нет, то мы... выходит не туда пошли... Слышь, Марин?

– Чего?

– Мы, наверное, это... сбились с пути...

Тинков остановился и, приложив руку козырьком ко лбу, принялся вглядываться в окружающую его со всех сторон морозную мглу. Летел густой снег, и не видно было даже огней в домах пригорода, куда направлялись Тинков с подругой. Даже тропинки, по которой они шли, видно не было.

Тинков посмотрел на небо, как будто ждал оттуда совета, в каком направлении ему идти, снег сразу же залепил ему лицо и набился в рот.

Тинков прокашлялся, утерся рукавом и вдруг почувствовал, что остался один посреди явно враждебного черно-белого мира.

– Марина! – позвал Тинков, – ты где? Лапушка моя... Хватит молчать, сучара!

Маринки рядом с ним не было. Она ушла вперед, твердо уверенная в том, что идет в правильном направлении и, кажется, даже не заметила, что потеряла своего сожителя.

Тинков некоторое время стоял, покачиваясь, и придумывая, какое-нибудь наказание пострашнее, которое он решил осуществить сразу же, когда попадет домой или встретит Маринку еще в дороге.

Ничего более ужасного, как макнуть подлую тварь головой в мусорное ведро, он не придумал и пошел, глубоко упрятав руки в рваные карманы подобранного прошлой зимой на свалке драного демисезонного пальто.

Проплутав около часа неизвестно где и не найдя ни дома, ни Маринки, Тинков снова остановился и посмотрел в темное небо. Небо и пространство вокруг Тинкова казалось точно таким же, каким было тогда, когда он потерял свою Маринку. Ветер подул сильнее.

Один раз сквозь пелену снегопада мелькнули автомобильные фары.

Тинков несколько секунд тупо стоял на одном месте, потом закричал, замахал руками и побежал туда, где, по его мнению, должен был ехать автомобиль. Через десяток шагов он упал, а когда поднялся, бежать уже и не думал.

– Козлы, – злобно прбурчал он, – уехали, даже не заметили меня... Теперь не догонишь их... Выбирайся попробуй отсда...

Тинков вдруг вспомнил, что путь домой должен пролегать вдоль оврага, выбрал наугад направление и пошел в ту сторону, твердо решив не сворачивать никуда, пока не наткнется на овраг.

Примерно через полчаса он снова остановился. Алкоголь мутно ворочался у него в голове. Тинкову невыносимо вдруг захотелось спать.

– Маринка! – заорал он в искромсанную летящим снегом темноту, – а ну, иди сюда, тварь двужопая!

Крик потерялся в черноте и снегопаде, едва родившись. Тинков пошел дальше. Двигался он теперь совершенно механически, смотрел себе под ноги и только тихонько подвывал, чтобы не так сильно резал ветер, не было так холодно и скорее отыскался дом. И когда Тинков совершенно уже утвердился в мысли, что, кроме черноты и снега, в этом мире ничего не осталось, ноги его скользнули вперед и Минков ухнул куда-то вниз – наполовину летел, наполовину скользин по крутому склону он довольно долго – и наконец ткнулся руками в какие-то коряги и остановился.