Чтение онлайн

Нет, вряд ли. Они теперь знают, что документы Вадима находятся в Москве, и уже там предпримут новые попытки изъять их. Но неужели упоминание в цэрэушных разработках некоего Музыканта может являться бомбой такой силы? Или тут что-то другое?

Турецкий вспомнил и свои намеки на близкое знакомство с рядом ответственных лиц в Штатах — с Джеми Эванс, о Кэт Вильсон из полиции, с Питером Реддвеем, имени которого он, правда, не назвал, но пусть сами гадают: кто это у Турецкого приятель в ЦРУ? Все это прозвучало неплохо, хотя и напоминало обычное хвастовство павлина, старательно распускающего хвост перед желанной самкой. Ирина, конечно, доложит, и правильно сделает, и поймут это именно так, как и хотелось бы Турецкому. Интересно, а кто бы еще устоял перед такой женщиной?!

Это сейчас ей уже за сорок, но как держится! Выглядит как! А когда ей было к тридцати, наверняка среди мужиков был полнейший обвал. И Турецкий наконец только сейчас понял, что из-за такой женщины действительно могут столкнуться лбами уверенные в себе мужики. Лбами или рогами — дела, по сути, не меняет. Но Турецкий вдруг поразился другому: ведь это ж каким дьявольским нюхом надо обладать, чтобы таким вот образом, без всяких шпионских суперсложностей взять да и развалить секретнейший атомный проект. Воистину — ищите женщину!

Ну, в конце концов, развалили они там или нет — другой вопрос, научные открытия в наше время редко являются прерогативой кого-то одного, но тем не менее. Бывает гораздо выгоднее просто затормозить работы, а потом… а потом суп с котом — вспомнилась присказка дочери.

И еще к одному выводу пришел Турецкий. Игоря Красновского убрали — убили или просто подстроили убийство, как это часто делается, — не из-за атомного проекта. Практически он из «Лонг-Айленда» вышел. И возник новый конгломерат: Михайлов — Брутков — Красновский. Причем двое последних быстро оказались в мире ином. И уж к этому факту Ирина не могла иметь никакого отношения. Следовательно, и российская госбезопасность? А как же связи Михайлова с ЦРУ? О господи! Это ж надо столько яиц положить в одну корзину!..

Нет, совсем недаром, и не ради хвастовства вспомнил Турецкий имена своих американских знакомых. Видно, интуиция снова подсказывала, что, скорей всего, как это уже случалось не раз в его практике, концы с концами придется сводить где-нибудь в Нью-Йорке, в районе Бронкса, где расположен частный институт «Российское общество». Если к тому времени не сойдут со сцены вообще все действующие лица.

Придя к такому выводу, Турецкий решил отложить свои размышления на завтра, а пока, так как сон не шел — видно, не прошло еще напряжение длинного дня, которое он, если быть честным перед собой, парочку раз все-таки снял, и с отменным удовольствием, — так вот, пока не спалось, он решил вернуться к последним страничкам кокоринского дневника. Не к самым последним, где огорченный Америкой Вадим, проявлявший на протяжении всех своих записей определенную сдержанность и спокойную рассудительность начинающего писателя, вдруг словно превратился в какого-то похотливого павиана, живописующего именно те моменты, которые в любовных отношениях обычно отмечаются многоточиями. Турецкого интересовали последние американские записи, касавшиеся именно судеб Бруткова и Красновского. Правда, оставались еще не прочитанными мемуары папаши, самый их конец, где, как мельком заметил Турецкий, поминалась, и не раз, фамилия Бруткова. Но это чтение, как говорится, не для слабонервных. И уж во всяком случае, не в трясущемся вагоне. Это как те же английские переводы — сперва необходимо придать им соответствующую читаемую форму.

А что касается дневника Кокорина, то Александр Борисович еще днем, поставив баранину в духовку, торжественно удалился в комнату, закрыл за собой дверь и, естественно, первым делом сунул нос именно в те страницы, которые Лиза не без основания могла считать в некотором роде своим позором. Ну как же удержаться! Нет, будучи джентльменом до кончиков ногтей, Турецкий искренне предложил Лизе сжечь эти страницы, порвать, развеять по ветру. А она почему-то вдруг положилась на его совесть. Интересное дело! Откуда может быть столь сентиментальная совесть у старшего следователя, у «важняка»? Да еще в таких щепетильных вопросах! Вот он и приступил с каменно-неприступным выражением лица к чтению записей этого павиана, этого сукина сына…

То ли это была буйная эротическая фантазия, то ли некая программа будущих действий, Турецкий не хотел, да и не стал бы в этом разбираться, даже если бы и смог. Как сказал бы по такому поводу Денис Андреевич Грязнов — принципиальный знаток немецкого языка и единственный любимый племянник Вячеслава: «Дядя Саша — это все плюсквамперфект, то есть предпрошедшее время». Что сам Турецкий перевел бы так: с одной стороны, вроде и прошедшее, а с другой — еще слишком свежи впечатления.

Конечно, ничего подобного Лизе он говорить не стал бы, да и никакая ревность его не мучила, как не относил он себя и к людям с некоторыми генетическими пороками. Поэтому когда Лиза, полагая, что ее простодушная хитрость незаметна, как бы между прочим поинтересовалась, проглядел ли он последние странички дневника, Александр Борисович не стал обсуждать эту тему, а лишь небрежно заметил:

— Чушь собачья… Да и вообще, все это мы с тобой уже проходили.

И Лиза благодарно улыбнулась. Это Лиза — для которой собственная вскинутая в страсти нога еще полчаса назад казалась верхом неприличия! Есть же такие люди!..

Она хорошо сказала: «Это не твоя победа». Чем сразу поставила все точки. Может быть, поэтому Турецкий сейчас и не испытывал никаких угрызений совести. Он не искал для себя оправданий, потому что не считал содеянное проступком, наказуемым свыше. Как раз наоборот: сделай добро человеку — и тебе зачтется. И какое может быть зло там, где всем хорошо? Если разобраться, это отличная философия, в ней нет никакого цинизма, а исключительно человеколюбие и забота об одиноком ближнем. Одиноком! Вот в чем суть. Кто-то же должен заботиться об этих замечательных людях? Особенно — женщинах! Не все же передоверять государству! У него и своих забот хватает!..

— Стоп, — сказал себе Турецкий. — Я, кажется, никогда не был особо склонен ни к мазохизму, ни к самоуничижению. А угрызения совести — это всего лишь оборотная сторона удовольствия… И он, успокоенный, взялся за рукописные листы в клеточку.

«…Оказывается, отец был близко знаком с Александром Галичем. Это меня несколько повергло, если говорить честно. Это ведь другой мир, в котором благополучные, в общем, люди почему-то неожиданно выступали против собственного благополучия. Так ведь получается! А те, которые не выступали, значит, так и жили с удобной подлянкой в душе? Конечно, не все так примитивно, но… близко, очень близко…

Следуя настоятельному совету Евгения Всеволодовича, я отставил все другие дела, не стал никуда звонить и ни с кем встречаться, а вместо этого плотно залег у Заславского в его кабинете, сунул под голову подушку с истинно русским названием «думочка» — это чтоб мысли приходили умные, так, наверное… и взял в руки отцовское сочинение.

Милейший Савелий Прохорович лишь издалека изволил проявить интерес к тому, что меня так увлекает. Я честно сказал об этом дорогом для меня подарке Кристича. Странно, что Заславский не удивился, не выразил восторга или, напротив, неприятия, словно бы уже давно и хорошо знал, о чем, собственно, речь. У меня даже появилось подозрение, что они тут все досконально знают, но молчат. Не хотят обострять отношений? Или соблюдают определенную дистанцию, которая помогает им жить и независимо, и достойно — с их, эмигрантской, точки зрения.

Заславский поощрительно улыбнулся и заметил, что я, вероятно, обнаружу для себя немало интересного. Я, в свою очередь, попросил его об одолжении: если мною станут интересоваться, отвечать, что я немного простудился и температурю. Но это быстро пройдет. Через два дня буду на ногах. За это время я намерен полностью осилить отцовский труд.

Я никогда не видел, как писал отец. Письма его и прочие записи не сохранились. Мать сказала, что буквально все, под метлу, выгребли при его аресте. Но, открыв переплетенный — чуть не написал «любовно» — томик, едва не обалдел. Почерк безумно знакомый, правда мелкий и торопливый. Я знаю, это бывает, когда ты торопишься записать, жалея при этом, что мысль убегает вперед, а перо за ней не поспевает, и поэтому ты теряешь какие-то драгоценные находки. Так вот — мой это был почерк. Но меня — более старшего. Как интересно!

…Я никогда не был нелояльным к своему государству. Это для меня аксиома, не требующая никаких доказательств. Но когда я прочитал тридцать — сорок страниц его чистых воспоминаний, мне стало… стыдно. Другого слова я не нашел. Стыдно за то, что творилось в этом моем государстве, стыдно, что я ни о чем даже и близко не подозревал.

А чего стоит, к примеру, такое наблюдение…

«Конвойному нельзя смотреть в глаза. Как только он видит твой взгляд — немедленно бьет. Это уже не из мира гуманоидов. А мы и так в другом мире…»