Чтение онлайн

Но это все можно выяснить потом.

Сейчас меня волнует другое.

— Не вопрос, — говорю медленно. — Пожелание.

Брови Ермакова чуть приподнимаются.

— Пожелание?

— Да.

Маша рядом со мной притихла. Даже Андрей Викторович перестал печатать что-то в планшете и смотрит на меня с любопытством.

Я делаю глубокий вдох.

«Не лезь, — говорит голос в моей голове, подозрительно похожий на голос Валентины Сергеевны. — Не твое дело».

Но это теперь мое дело. Я буду заботиться об этом ребенке. И я не позволю, чтобы кто-то причинял ей боль.

— Я хочу, чтобы вы уволили Валентину Сергеевну. Если еще не уволили, конечно.

Пауза.

Ермаков смотрит на меня без выражения.

— Валентину Сергеевну, — повторяет он ровно. — Вы имеете в виду предыдущую няню?

— Да.

— Она уже не работает на меня. С того дня, когда потеряла Машу.

О. Ну... хорошо. Но этого недостаточно.

— Я имею в виду — без рекомендаций.

Теперь в его взгляде появляется что-то новое. Интерес? Раздражение? Сложно сказать.

— Почему?

Маша дергает меня за рукав и шепчет:

— Женя, не надо…

Но я качаю головой.

— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

Слова повисают в воздухе.

Ермаков молчит. Его лицо по-прежнему непроницаемо, но я замечаю, как чуть дрогнула мышца на скуле. Как сузились глаза. Как пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в кулак.

Андрей Викторович застыл с планшетом в руках, явно не зная, записывать это или делать вид, что ничего не слышал.

Маша вжимается мне в бок и молчит. Кажется, даже дышать перестала.

Проходит пять секунд. Десять.

Наконец Ермаков переводит взгляд на дочь, и его голос звучит неожиданно мягко:

— Солнце, поднимись наверх. Собери все, что хотела взять с собой.

Маша вскидывает голову.

— Но пап...

— Через пятнадцать минут мы едем в кино, я не забыл, — он чуть улыбается, и эта улыбка меняет все его лицо. Он вдруг становится... человечнее. — Ты же хотела на тот новый мультик? Про дракона?

— Правда? — Машины глаза загораются. — Правда поедем?

— Правда. Но сначала мне нужно поговорить с Евгенией. Наедине.

Маша смотрит на меня, потом на отца, потом снова на меня. В ее взгляде мелькает беспокойство.

— Ты ее не прогонишь?

— Не прогоню.

— Точно-точно?

— Маша.

Она вздыхает — тяжело, по-взрослому — и сползает с дивана.

— Ладно. Но если ты ее обидишь, я с тобой разговаривать не буду. Целый день. Нет, целую неделю!

И убегает вверх по лестнице, сверкая пятками.

Я смотрю ей вслед и чувствую странное тепло в груди. Кино. Он везет ее в кино. Не отправляет с водителем, не поручает помощнику — сам. Значит, не такой уж он холодный и отстраненный, каким показался вначале.

В любом случае — хорошо. Ребенку нужен отец. Особенно когда мамы больше нет.

— Андрей, — Ермаков даже не поворачивает головы, — оставь нас. Если у малышки будет тяжелая сумка, возьми ее.

Помощник кивает и бесшумно исчезает куда-то в глубину квартиры. Мы остаемся одни.

Ермаков подается вперед, упираясь локтями в колени, и смотрит на меня в упор.

— Что именно она сказала?

Его голос изменился. Исчезла та снисходительная холодность, с которой он разговаривал со мной раньше. Теперь в нем слышится что-то другое. Напряжение? Тревога?

Я выдерживаю его взгляд.

— Я не знаю всех деталей, не слышала сама это. Только то, что Маша рассказала мне, когда я нашла ее у фонтана.

— И что она рассказала?

Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется повторять эти слова. Но он должен знать.

— Маша убежала от няни, потому что та сказала ей… — я запинаюсь, подбирая формулировку. — Что раз ее мама умерла, ей нужно быть поспокойнее. Повежливее. Потому что ее теперь некому жалеть.

Пауза.

Я вижу, как меняется его лицо. Как что-то мелькает в серых глазах — что-то темное, болезненное. На долю секунды маска трескается, и за ней оказывается живой человек. Человек, который потерял кого-то очень важного.

А потом маска возвращается на место.

Но руки — руки все еще сжаты в кулаки.

— Понятно, — произносит он наконец. Голос ровный, но я слышу, каких усилий ему это стоит. — Спасибо, что рассказали.

— Вам не за что меня благодарить.

— Есть за что, — он откидывается назад в кресле и проводит ладонью по лицу. Жест усталый, почти беззащитный. — Вы просидели с моей дочерью сорок минут. Успокоили ее. Не прошли мимо.

Он лезет во внутренний карман пиджака, и я вдруг понимаю, что он собирается сделать.

— Сколько я вам должен?

Ну разумеется.

Я качаю головой.

— Ничего.

Он замирает с бумажником в руке.

— Простите?

— Вы мне ничего не должны, — повторяю спокойно. — Я помогала не из-за денег.

— Тогда почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что увидела потерявшегося ребенка. Маленькую испуганную девочку, которая сидела одна и плакала. Мимо шли десятки людей, и никто не остановился.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Так, будто видит впервые.

Наверное, так и есть. Сперва он увидел неуклюжую девицу, которая не вписывается в его картину мира, где даже няни должны выглядеть с обложки. А сейчас…

Видимо, наконец, заметил во мне что-то еще.

— Знаете, — произносит он медленно, — вы только что вдребезги разбили мое первоначальное впечатление.

Я приподнимаю бровь.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — он чуть кривит губы в подобии улыбки. — Первоначальное впечатление было ошибочным. Я судил по… — он делает неопределенный жест, — по внешним признакам. А нужно было обратить внимание на профессионализм…

Это что, извинение? От Ермакова? От человека, который десять минут назад смотрел на меня как на пустое место?