Чтение онлайн

— Старик, — сказал ему штабс-капитан, — бросай это дело, пойдем отыграем по умирающему.

Степанов уже был в доме Валид-Хана. Он привел с собой Мишу Володина.

— Нужен же хоть один зритель, — пояснил он.

Подняли Сеньку, появились стаканчики, коньячок, огурчики. Уже Никанор Иванович покашливает в кулачок и пощипывает струны скрипки, уже штабс-капитан пропустил для настроения граммов пятьдесят и зажал виолончель между голенищами измазанных глиной сапог, уже Степанов извлекает из английского рожка непричесанные звуки. Сенька гулко откашливается и пробует голос. И вот стихают рожок и виолончель, заплакала скрипка, одинокая и печальная. Воркование виолончели пробилось сквозь пение скрипки, как жалоба покинутой голубки, плачущей под дождем, это Валид-Хан, закрыв глаза, повел смычком по струнам. Семен, наконец-то откашлявшись, начинает петь. У этого деревенского парня сочный бас и великолепный слух. Эх, везде живет человек, петь бы тебе, Сеня, в «Ла Скала», нет, поешь ты здесь на дикой окраине Империи в темном доме, эх, и поешь ты Семен:

— Господи, помилуй…

Помилуй, Господи, нас, слабых и сильных, трусов и героев; маленьких человечков, трясущихся за свою жизнь и за хлеб свой и за нищету свою. Много подлостей совершает маленький человек, многих предает за свое такое короткое существование, и себя предает — свой ум, свою волю, свой талант. Английский рожок поет свою пасторальную печаль, дурманит голову плач скрипки. Прости, Господи, покорную уступчивость маменькиных сынков, просит виолончель, помилуй, Господи, глупого, глупого Степанова, предпочитающего пасть в бою с ветряными мельницами и человеческой природой. Глупо, конечно, отвечает рожок, но хоть чувствуешь такую великолепную ярость. Мужчина погибает в бою. Глупый, глупый Степанов. И громче звучит музыка в доме, где нет любви, а есть только тоска и ненависть. А над музыкой, где-то под низким потолком, великолепнейший бас офицерского денщика и красивый тенор никому не нужного профессора музыки, сражающегося за свой кусок хлеба и мечтающего о сытных обедах, новом платье для жены и приданном для дочери, выводят:

— Господи, помилуй….

Помилуй, Господи, эту прекрасную и несчастную страну, раздробленную вождями и вождишками, страну левшей и дилетантов, богатую страну бедных людей, где все смотрят друг на друга злобно, где все тонет в ненависти и грязи. И уже ползет слеза по щетине опытного кшатрия и бледнее румянец кшатрия молодого. «Моей бы уродине этого бы жениха», — думает профессор, глядя на Степанова. И не мечтай, старик, такие люди в России долго не живут. Познакомь ее ненароком с Чухловым, проживет он долго и сытно, как и положено русскому Иуде. Сколько чудесных оттенков музыки, от нее в темном доме становится светло и не дом это, а каюта океанского лайнера, а за иллюминатором лазурное море и залитый солнцем берег. И видит Никанор Иванович не часового с ружьем, а музыкальный Милан с его скульптурами, фонтанами и театрами, и не в грязной он робе кочегара, а в изящном фраке с чудесной скрипкой самого Страдивари, звучат аплодисменты публики, знающей и любящей музыку. И видит Семен, как утро воскресает над долинами, светлеют седловины меж холмов, огромные черные быки пасутся на пастбище, его, Семена, быки, на его земле они пасутся, и от его земли поднимается аромат только что скошенной травы, разносимый ветром.

— Господи, помилуй…

И действительно, светлеет за окном, и начинается утро очередного, не сулящего никаких радостей, дня. И нет за окном Милана, нет плодородной земли, а есть колючая проволока, охраняемый амбар и дебильного вида часовой. Кончай петь, Семен, бросайте инструменты, господа музыканты, и ступайте себе с Богом по своим серьезным делам, дающим вам кусок хлеба. «Браво! Браво!» — кричит Володин и бешено хлопает в ладоши. И бросается немного поспать на засаленную кушетку Степан, успев незаметно хватануть коньячку; семенит к своей сломанной лопате Никанор Иванович, провожает Степанова и Володина до калитки Валид-Хан.

Кончилась ночь.

У входа в офис фирмы Тундрова висела вывеска «ТОО «Пипл хавус».

— Саша, — обратился Андрюша к Тундрову, — ошибочка, по-моему. Надо бы «Пипл хаус».

— Ты что думаешь, я не знаю? — ответил Тундров. — Это не от слова «дом», это от слова «хавает».

— И что, пипл хавает?

— Что ты! И хапает, и хавает со страшной силой. Что дадим, все хавает. Из сил выбивается, а жрет по-черному. Слава богу, кончился социализм.

В офисе все было честь по чести: евроремонт, три бритоголовых охранника и секретарша в короткой юбке. Андрюша даже задержался немного, чтобы лучше рассмотреть ее ноги.

— Вы знаете, — обратился он к секретарше, — вы так красивы, что вызываете у мужчины страстное желание стать вашей опорой в жизни.

— Да-а-а… — недоверчиво протянула секретарша.

— Несомненно.

— Ухажеров много, женихов что-то не видно.

— Реалии сегодняшнего дня. Отчуждение, одиночество… Вы непременно встретите хорошего человека, вроде меня, будете с ним счастливы. Кстати, меня зовут Андрей.

— А меня Светлана.

— Светлана, я обязательно к вам приду, когда вашего начальника не будет. Я буду долго ждать его, мы будем пить чай и разговаривать…

Но Андрюшу уже позвал генеральный директор, то есть «Водолаз», Попов прошел в кабинет.

— Саша, — обратился он к Водолазу, — нет ли у тебя какой-нибудь еды? Вчера с Ноткиным поддали немного, с утра ничего не ел, мотаюсь всё…

Тундров рассмеялся, выглянул в приемную, что-то сказал Светлане.

Через несколько минут на столе генерального директора появились горячий кофе, сыр, колбаса, хлеб, шоколад, печенье, горбуша. Проголодавшийся Попов стал жевать все подряд и без разбора.

— Анекдот в тему, — сказал он, не переставая жевать. — На злобу дня. Какой-то перестроечный город России. Магазин. Пустые полки. Заходит мужик и просит: «Взвесьте мне килограмм еды». «Приноси, — говорят ему продавцы, — взвесим».

Тундров снова рассмеялся.

Безо всякого стеснения съев все, что стояло на столе, Андрюша откинулся на спинку кресла и уставился на Водолаза.

Андрюша все рассказал Тундрову еще в машине, и сейчас он ждал от бывшего спецназовца дельного совета. Но Водолаз совета не дал, а наоборот, огорошил Попова следующими словами:

— Ты не все мне рассказываешь. Давай я тебе кое-что расскажу. Ты нашел старую рукопись, из которой узнал, где закопано золото чурчженей. Рассказал об этом Ноткину. Ноткин позвонил Анвару — смотрящему за Первой Речкой, он давно с ними водится.

Андрюша несколько секунд ошарашенно молчал, а потом сказал:

— Этого не может быть. Ноткин мой друг. Да и откуда ты знаешь?

— Ноткин звонил из рубки дежурного, когда помощник дежурного выходил. Ноткин не знал, что рядом в комнате отдыха дежурного был дежурный по части майор Титкин. Титкин. Титкин не спал и все слышал. Титкин давно для меня разные мелочи выполняет. Он мне и позвонил.

— Этого не может быть…

— Почему? Все может в жизни, тем более нынешней, быть. Ноткин к тебе и в хату влез, он Анвару сказал, что хату проверял.

— Не верю.

— Это уже неважно, веришь ты или нет. Валено, что центр и Остров — это моя территория, и Анвар тут править не может. Я их на Посьетской этому поучил. А ты мне отдашь рукопись и все, что знаешь, расскажешь.

— А если не отдам и не расскажу?

— Будем пытать.

— Вот так ты со своим товарищем по партии! — возмутился Андрюша.

— При чем тут партия? Нет никакой партии.

— И ты мне это говоришь! Мы же служили с тобой! Ты же в доме моем бывал, ел мой хлеб и пил мое вино!

— Не имеет никакого значения. Это бизнес. Ничего личного. Я здесь хозяин, мне должны подчиняться. А если расскажешь, получишь свой процент, а если примешь участие в операции, то большой процент.

— И буду как Титкин…

— А что, Титкин плохо живет?

— Прислуживает и трясется. А ты, Водолаз, Каин и Иуда…

Смешон, наверно, Андрюша был в гневе своем праведном. Так, что Водолаз на него даже не рассердился. А уж последующие слова Попова и вовсе Тундрова развеселили: