Чтение онлайн

Тупорылый автобус, въехавший мордой в гравий, не собирался самостоятельно продолжать рейс — радиатор потек, лобовое стекло высыпалось, шофер остался без прав и обреченно материл ментов. Поняв это, с пяток пассажиров побрели напрямую — через неугодья и кустистые буераки к чахлому перелеску. А там — по мосту через канал и до райцентра рукой подать.

Основная группа отошла довольно далеко, когда и ты спохватился им вслед. Неловко говорить, но тебе нестерпимо захотелось достичь первых кустов, чтобы отправить естественную надобность. Из условно приобретенной в школе вежливости, ты спросил своего ветерана-выручателя: не пойдет ли тот с тобой? Старик нерешительно отказался. Он осторожно заворачивал в некогда белый носовой платок розовую искусственную челюсть. Предлагать компанию толстухе-поклепщице ты не собирался. Тем более она вместе с бесправным и безлошадным водителем выглядывала попутку.

Через заросшую фиолетовым бурьяном свалку проходило стадо коров вперемешку с бестолковыми овцами. Животные лениво передвигались и дежурно пощипывали траву, преградив тебе дорогу к вожделенным кустам.

Шаловливый пастух с длинным кнутовищем тыкал несчастных коров под хвост и хлестал их по худосочным дойкам. Удовольствие, с которым он это делал, наводило на извращенческие о нем мысли. Тебе, однако, не хотелось о том думать. Ты спешил добраться до спасительных кустов. Но потом решил оправиться под прикрытием опороченных кнутовищем чернявого пастуха буренок. Последняя телка, истязаемая вероятным зоосадофилом, проковыляла мимо тебя, едва успевшего сделать неотложное дело. И тут вдруг появилась толстуха, автобусная попутчица и наговорщица.

Застигнутый и недавно обшаренный в автобусе, ты испытывал неописуемые к толстухе чувства. Выделения от этих самых чувств выступили едкими капельками на твоем сократовском лбу, бугрились пульсирующими жилками на висках и по-сионистски пучили твои евразийские глаза. Признаться, от неожиданности ты решил было заговорить первым с этой толстомясой. Только не знал, с чего начать? Не о погоде же, в самом деле, с ней ругаться! Да и погоды, по твоему разумению, сейчас не было. Просто колыхалась вязкая духота, напряженность безвкусного воздуха.

— Душно… — без выражения произнесла горе-попутчица. В этом, конечно, она была права. Но даже правота мало объясняла неожиданное миролюбие девки. И от этой неожиданности ты вывалился из колеи традиционных мыслей и незамысловатых поступков. Но не о духоте, правоте и вываленности думалось тебе.

— Да… — глубокомысленно согласился ты, недоумевая по поводу приключившейся с полнотелой попутчицей метаморфозы. Принужденно думая о своей бесхарактерности и нарочито спотыкаясь о кучу мусора, вывихнутый, ты запрезирал себя. Противоестественно возникшая твоя миролюбивость уготовила тебе подорожный диалог.

Уязвленная твоя душа глубокодонно клокотала. Но через несколько шагов… ты предложил ей помочь нести поклажу. То была бесформенная хозяйственная сумка, видимо, с какой-то снедью. В связи с содержимым сумки интенсивно проявился твой условный рефлекс. Как у собаки Павлова. Похавать, что трудно скрываемо, ты любил и продолжал любить.

Диалог между тем, оставаясь вялотекущим, позволил тебе выяснить, что полнотелую зовут Ленкой. Она так и представилась: Ленка. Тебе стало обидно, что твою соседку-красавицу зовут так же. И вдвойне обидно за безрезультатно прожитые рядом с ней, с соседкой, годы безвозмездных воздыханий. Твоя обида на Ленку-соседку необъяснимо побудила тебя представиться попутчице… Николаем.

— Ой, моего мужа тоже Колькой звать, — вроде бы обрадовалась Ленка-толстуха.

Ты в душе посмеялся над ней, обманутой: у тебя с детства укоренилась привычка называться чужими именами. Как подпольщик-революционер. Правда, в далеком низкооблачном детстве и пасмурном отрочестве ты предпочитал именоваться Эдуардом, Рудольфом, Джоном. Со временем в именах ты стал не столь изобретательным и более патриотичным: представлялся Юрием, Александром, Сергеем. Вот теперь — Николаем.

Так, наверное, ты вернешься к исконному — Ивану. Не столь благозвучному, но истинному имени. Ведь в метрике у тебя было и вовсе — Иоанн. Об этом позаботилась твоя почетная колхозница-тетка.

Попутчица Ленка необъяснимо пыталась рассказать о своем муже, о своей семье. А может, так она хотела сгладить случившееся час назад? Сглаживание это, конечно, было своеобразным. Каждая попытка начать рассказ о своих домашних прерывалась то резким щелчком кнута недалекого пастуха-зоофила, то глубоким, об очередную кучу мусора, спотыком твоей попутчицы. Наконец проворная проволока, торчащая из кучи мусора, уцепилась за ее подол. Она, проволока, была сталистой и упрямой, не отпускала подола широкого ее платья. И Ленка своими бутыльчатыми ногами вконец запуталась.

Толстуху это возбудило до едва сдерживаемого под вздутыми щеками мата. Твоя миролюбивая натура не позволила тебе остаться в стороне. Ты вплотную подошел на помощь. Впившись одной рукой в твое плечо, другой — разбираясь в хитросплетениях проволоки, Ленка горячо касалась тебя настойчивыми грудями. Бесспорная близость женщины, ее нарочитые прикосновения неожиданно обнаружили твою мужскую состоятельность. С проволокой, впрочем, было покончено, но Ленка неуклонно продолжала держаться за твое плечо. Она внимательно рассматривала мелко исцарапанные свои икры, подняв выше некуда платье. Колокола ее грудей рисковали вывалиться из злоумышленного декольте. Ты, проницательный, понимал, что это — хотя и соблазнительные, но примитивные женские штучки-дрючки. Обнаружив свою понятливость, ты вежливо снял полную и настойчивую Ленкину руку со своего плеча.

Возможно, правильно поняв твое небрежение, Ленка в сердцах отбросила взвизгнувшую в воздухе спираль проволоки и тяжело опустилась в еще не совсем вытоптанную траву под вздорным терновым кустом. Ты продолжал скованно стоять, не решаясь ни сесть рядом, ни отдать поклажу и идти дальше. Время между тем поджимало. Да и захламленный мусором выгон — не самое лучшее место для привала. Твои колебания разрешил сиплый окрик:

— Эй, погодьте, я с вами…

Ты обернулся — вас нагонял твой автобусный спаситель, плюгавый старикан. Он передвигался шибко и валко шел, надламываясь в пояснице. Его незначительный и неестественный для тщедушной фигурки животик ограниченно метался под рубахой навыпуск.

— Фу-у, — утер он сверху вниз потное лицо, повесив таким движением капельку пота на остренький, с проклюнувшимися волосами нос. Капелька боязливо дрожала, но удерживалась на самом кончике. Это тебя отвлекло от негроидно вывернутых, распухших от удара дедовых губ.

Старичку-спасителю без зубных протезов и с разбитыми губами трудно было говорить — ты так думал. Однако он с шелестом лопотал и лопотал о чем-то незначительном:

— Я ш шамого начала думал, что вы муж и жена, — радуясь своей мнимой догадке, заявил старичок-губошлеп. Его незначительное брюшко озорно подпрыгивало под рубашкой навыпуск. Он беззвучно смеялся. Догадка его, прежде чем оскорбить, удивила тебя:

— А из чего это видно? — спросила шепелявого дедка тоже удивленная, но, кажется, польщенная Ленка.

— Моя последняя штарая вешалка, когда поцапаемся, тоже норовит сдать меня в ментовку, — высказал старик свое обоснование. — Эта чертова перешница вещно набрешет, што будто я што-нибудь стыбзил.

— Ну, и часто она тебя сажала? — Ты незаметно для себя обратился к деду на «ты», чего с пожилыми себе никогда не позволял.

— Дык, там у меня вше швои, — опять в беззвучном смехе затрясся его животишко.