Чтение онлайн

О сем последнем случае Людмила Тихоновна рассказывала так, что будто «разговевшись однова весьма обильно на Красную горку, решил он вздремнуть на печи. Тут, стало быть, и случилось ему видение: явился в светлых ризах старец и спрашивает: «Узнаешь ли ты меня, раб Божий Панкратий?», а Панкратий, знамо дело, сразу понял, что перед ним сам святитель и чудотворец Николай-угодник, — тот по облику был совсем таков, как его на иконах пишут. Вот святой Николай ему и объясняет, что один раз за земной век дозволяет Господь показать всякому человеку, каково праведным и грешным за гробом живется, а сам спрашивает свекра-то: «Что ты, раб Божий Панкратий, желаешь увидеть — рай иль-бо ад?» Панкратий ему ответствует, что он, мол, по грехам своим, в кущи райские попасть и не мечтает, а коли по заступничеству и попустительству Божьему попадет, дак тогда все путем и обозреет, и попросился у святителя на пекло адское взглянуть.

Ну что ж, сказано — сделано: повел его Николай-угодник в пропасть глубокую. Смотрит Панкратий, а в пропасти той пещер видимо-невидимо: в одной пещере грешников на раскаленных противнях поджаривают, в другой — кожу с них обдирают, в третьей — на крюки железные за ребра вешают, и так-то везде, и чем дальше, тем страшнее делается. А в одной из пещер кипит котел смоляной, а в том котле, в той смоле кипучей его жена-покойница варится — стонет и плачет. Жена-то у него незадолго перед тем, на самый Крещенский сочельник померла, а уж такая сварливая да злоязычная баба была, что ни приведи Господи! Однако ж Панкратий любил ее и очень по смерти ее горевал, потому и стал просить святителя: «Будь милостив! Как ты есть угодник Божий, упроси Господа, пускай отпустит ее, хотя на время, а я, если что, заместо нее в котле посижу. Больно уж жалко мне ее, инда сил никаких нет смотреть, как она мучается!»

Задумался святитель, а потом говорит: «Этого я допустить не могу, потому душа твоя, дела и помыслы на горних весах покуда не взвешены и не ведомо мне, пакостей ли ты больше натворил или чего еще, и в какую пещеру тебя определить надлежит. Однако есть другой способ: возьми гайтан от крестика нательного, да в котел к ней и опусти: коли вера в тебе сильна, то сумеешь вытянуть ее оттоль и тем спасти, а коли нет, дак не обессудь и пеняй только на себя».

Панкратий эдак и сделал: наладился и накинул ей гайтан с крестиком на шею, да давай тянуть со всей мочи! Вовсе было вытащил женку, уж за волосья ее схватил, да она как гаркнет на него: «Совсем меня удавил, кобель поганый! И опять-то от тебя сивухой разит!» Гайтан и оборвался, и полетела грешница опять в смолу кипучую. «Не пожелала она, — сказал святой Николай, — и тут воздержать своего сердца: пускай же сидит в аду до трубного гласу!»

Глава 9

Баня и чистое искусство

«Публиус Марон за руку в бездну тащит Алигьери,

Дабы тот познал науку, описав круги и щели.

Упованья и надежды оставляя за вратами,

Сбросьте белые одежды, отягченные грехами.

Вот Харон в ладье шныряет, машет вам веслом железным,

«Ваш круиз — он уверяет, — будет очень интересным». «Термы Каракаллы»

В пятницу Резанин решил, наконец, протопить баню и как следует попариться.

В этих целях он встал около девяти утра (обычно друзья просыпались не раньше одиннадцати, если исключить день утренней рыбалки), наносил воды в котел и древнюю корытообразную чугунную ванну, что стояла в помывочной, после чего с некоторым трудом растопил каменку, дрова в которой первоначально все не хотели почему-то как следует разгораться, и наколол еще березовых чурбаков, так как по опыту знал, что топить эту баню придется часа три с гаком, периодически подливая воды в выкипающий котел, пока каменка прогреется настолько, что ее можно будет закрыть.

Вообще баня состояла из трех помещений: предбанника (он же раздевалка или веранда), где была расположена небольшая ветхая кушетка, пара стульев на изогнутых ножках и круглый стол с чашками, стаканами и огромным заварочным чайником; помывочной с выходящей в нее топкой каменки и упомянутой ванной и, наконец, парной с самой каменкой, вмонтированным в нее котлом с неплотной крышкой и двухступенчатым полком из почерневших осиновых досок.

Одним словом, баня мало чем отличалась от прочих деревенских бань, но организацией своего пространства (так, кажется, говорят архитекторы) вполне Резанину импонировала: ничего лишнего, никаких тебе бесполезных по большей части изысков: открытых веранд и заплесневелых бассейнов. Впрочем, в качестве последнего вполне могла служить огородная яма, коли кому-то лениво было пробежать тридцать метров до речки, а веранду очень просто было превратить в открытую — достаточно отворить настежь дверь.

Где-то ближе к полудню, когда можно было уже заваривать чай и совершать прочие священнодействия, Алексей сбегал к бабе Люде и предупредил ее, что он с друзьями, вероятнее всего, закончит париться не ранее пяти часов, тогда пусть и приходит (в силу возраста старушка уже не выносила сильного пара, а этому времени баня как раз еще останется горячей, но не жаркой).

Веники Резанин обнаружил на вышке-чердаке над баней заготовленными едва не на год вперед, при этом здесь были, кроме обыкновенных березовых, еще и дубовые, черемуховые, с добавлением веток можжевельника (как париться этой колючей гадостью, Алексей даже представлять не стал) и еще какие-то, которые он определить по виду и запаху не смог.

Запарив пару дубовых и пару березовых веников, Алексей окатил лавку и полок кипятком, побрызгал по углам заранее приготовленным мятным отваром и пошел кричать Скорнякова с Гуриной, которые не замедлили явиться увешанные полотенцами, уже в банных шапочках, с необходимой закуской и выпивкой.

В первый пар пошли все втроем. Поддавать не пришлось — выдержав не более пяти минут, они все вместе дернули в реку и, медленно ползя обратно, решили, что парилку стоит слегка проветрить, чтобы пар был посуше, а пока следует передохнуть. Только Танька еще на несколько минут сбегала погреться, а потом вновь отправилась освежиться на речку, благо погода, как и во все предшествующие дни, такому купанию только благоприятствовала.

Резанин в бане последнее время предпочитал пить чай на травах, а к спиртному в такой ситуации относился отрицательно, Димка же, тот напротив, принадлежал к более распространенной группе банщиков, которые полагают, что «после бани — укради, но выпей». Поэтому, когда он вольготно расположился за столом в предбаннике и махнул пару стаканов ярославской настойки, Алексей уже предвидел, что беседа будет не слишком содержательной и довольно односторонней.

Если в трезвом состоянии Скорняков бывал довольно сносен, хотя, по мнению Резанина, зачастую, и излишне словоохотлив, а точнее, относился к тому типу людей, которые слышат только себя, почему и беседовать с ними сплошное мучение, именно про таких говорят: я ему про Фому, а он мне — про Ерему, то стоило ему принять на грудь, как из него так и начинала переть какая-то глубинная дурь (не путать с глупостью) и упрямое самодовольство. И если дурь у каждого имеется и в ограниченных количествах вполне приемлема, а в застольных беседах даже неизбежна, то самодовольство выносить значительно труднее, ибо всегда приятнее, как справедливо полагал Алексей, когда собеседник кается тебе в собственных пороках и недостатках (помимо того, что в этом зачастую есть доля истины, такие разговоры еще и льстят твоему самолюбию: вот, дескать, не один ты такой лопух), нежели когда он беспрестанно поучает и ставит себя в пример.

В этот раз он, к немалой досаде Резанина, неожиданно завел речь о литературе.

— Я тут, Леха, недавно прочел один твой роман, — сообщил он, доверительно качнувшись в сторону собеседника. — «Ликантропия», кажется, называется. И вот что я у тебя хотел спросить: в чем там, так сказать, идея? Что-то ты ведь хотел донести до сознания читателя?

— Не понравился, что ли? — осведомился Резанин.

— Нет-нет, я ничего такого не говорю, — поспешил заверить его Скорняков. — Написано занятно, интересно даже местами, когда не очень занудно, но... мораль-то какая-никакая должна же присутствовать. А как еще? Пример для подражания или... я не знаю... Может, я недопонимаю чего, так ты объясни. Но ничего похожего я у тебя не нашел. Такое впечатление, что тебе просто интересно было фантазировать, громоздить, так сказать, вымысел на вымысел...

— Ты чертовски прав.

— Вот! Тогда, какой в этом прок? Ведь получается, это все пустяки, побасенки! Да захоти, я и сам такое сочиню, и Танька, вон, сочинит, и всякий другой сочинит. Будь только капля ума в голове, так уж и сочинит.

— Да и ума не нужно, — убежденно ответил Резанин. — Зачем тут ум?

— Это правда, — ухмыльнулся Димка. — Как подумаешь, право, на какой вздор употребляют время!

— Именно, трата времени, больше ничего, — согласился Резанин.

— Ладно, — сказал Скорняков, наливая себе еще ярославской, — а если серьезно? Я так думаю — настоящая литература должна быть прежде всего жизненной, а всякие измышлизмы, не имеющие ничего общего ©-действительностью, — вещи бесполезные, а иногда и опасная, ибо отвлекают от реальной жизни. Вокруг и так полно интересного, чего выдумывать-то еще?