Чтение онлайн

— Это мы мигом, мамзель! Не сумлевайтесь и не извольте беспокоиться! — Резанин зачерпнул ковшиком из дубовой корчаги, в которой были запарены веники, и плеснул на каменку: от мощного потока обжигающего воздуха ему самому пришлось на некоторое время присесть на корточки; чуть-чуть переждав, он медленно поднялся, достал два веника и начал круговыми движениями разгонять горячий воздух по всей парной; Танька застонала от наслаждения, говорить она уже ничего не могла. Помахав над нею вениками, Алексей принялся хлестать ее короткими ударами по всему телу, прикладывая веник не более чем на секунду. Она выдержала дольше, чем он предполагал, и даже перевернулась один раз на спину, но вскоре, пронзительно взвизгнув, скатилась с полка и выскочила наружу.

Резанин и сам изрядно взмок, поэтому последовал за ней, но в речку не побежал, а ограничился обливанием из корыта.

Скорняков уже вновь сидел в предбаннике и потягивал пивко, вероятно, ради полирующего эффекта или для более обильного потоотделения. Глаза у него были однако совсем не посоловевшие и взгляд вполне осмысленный и острый. Алексей тут же поволок и его в парилку.

До пяти часов друзья успели еще несколько раз попариться, сбегать на речку, вдоволь напиться чаю и наслушаться глубоких мыслей Димки, который в одно горло выхлебал поллитра и бутылки три-четыре крепкого ярославского пива. Короче говоря, когда пришла баба Люда, Резанину ничего другого не оставалось, как только извиниться и пообещать ей завтра с утра истопить баню еще раз, ибо к ее появлению Скорняков безмятежно спал на диванчике в предбаннике, на толчки и уговоры не реагировал, а дотащить его до дому, даже вдвоем с Танькой, было совершенно немыслимо.

Надо отдать Людмиле Тихоновне должное — к случившемуся казусу она отнеслась с максимальным пониманием, уважительно глянула на широко раскинувшегося на кушетке и храпевшего словно целый полковой оркестр иерихонских труб Скорнякова и, попросив Алексея, чтобы банька была готова к одиннадцати утра, засеменила обратно через огород.

После ее ухода Резанин с Татьяной, как-то не сговариваясь, многозначительно поглядели друг на друга и, даже не одеваясь, только прихватив шмотки с собой, припустили в избу.

Предварительно Алексей захлопнул дверь в баню, чтобы Димку ночью совсем не пожрали комары, но свет выключать не стал, рассудив, что очнувшись в темноте, тот может и не найти на столе единственную оставшуюся бутылку пива и, как и предсказывал, загнется в похмельных корчах.

Начали они прямо на терраске, так что, можно сказать, занялись любовью на глазах у всей деревни, коли она не была бы почти безлюдна.

Уже стало смеркаться, когда они перебрались в избу и, наскоро перекусив и взбодрившись прабабкиной настойкой, полезли на печь. Через некоторое время на лежанке им показалось тесновато (потолок нависал слишком низко и мешал разнообразию поз), и они перебрались на топчан, который хотя и был поуже, зато возможностей кувыркаться на нем было значительно больше.

Алексей не запомнил, в котором часу они утомились, но заснули прямо там, на топчане, тесно прижавшись друг к другу и обнявшись, дабы не свалиться на пол. Точнее, первой заснула Татьяна, а Резанин еще долго смотрел на ее точеный и странно бледный в струящемся из окошка лунном свете профиль и думал, что из всех женщин, которых ему довелось знать раньше, эта самая желанная и что такой у него больше, наверное, уже никогда не будет. Именно в тот момент, сквозь подступающую дремоту, он вдруг с удивительной ясностью осознал, что эта женщина должна принадлежать только ему и никому другому. Он понял, что, в противном случае, самая черная ревность источит его душу и никогда уже не даст ей покоя.

Засыпая, Алексей слышал, как где-то за печью неумолчно и громко, словно надрываясь, пел сверчок.

Глава 10

Чертовщина

«Почудился мне крик:

«Не надо больше спать! Рукой Макбета

Зарезан сон!» В. Шекспир «Макбет» (пер. Б. Пастернака)

Субботнее утро наступило для Резанина в девять тридцать. Именно в это время он проснулся, наконец, разбуженный уже давно доносившимися со двора радостными петушиными воплями. Голова почему-то гудела, словно с перепою. Смутно припоминая, что ночью ему снились какие-то жуткие кошмары, он осторожно выскользнув из-под Тани, сбегал на задний мост (заодно подсыпав зерна курам), потом забросил часть своей одежды на печку, дабы на случай внезапного появления Димки было очевидно, что ночевал он именно там, и отправился на кухню варить кофе. Несмотря на распространившийся по комнате кофейный аромат, Таня и не думала просыпаться. Алексей решил ее пока не будить и, накинув на плечи ветровку, пошел проведать Скорнякова и заодно исполнить данное вчера бабе Люде обещание растопить баню.

Для этого надо было опять наносить воды и на этот подвиг он как раз и вознамерился сподвигнуть Димку, ибо для окончательного отрезвления физический труд — незаменимая вещь. Кроме того, Алексей подумал, что у Скорнякова это должно было получиться значительно быстрее, чем у него: прошлый раз он сам видел, как тот играючи тащил от колодца по два полных ведра в каждой руке, а до речки было еще ближе, чем до колодца.

Уже около бани Резанин почуял неладное: дверь была распахнута, пустой предбанник встретил его гудящим писком комариных полчищ. Он заглянул в парилку, думая, что Димка мог спрятаться там от утренней прохлады и кусачих насекомых, но и там его не было.

Выйдя обратно на крылечко, он только тогда заметил, что рядом с ним на земле стоит та самая последняя бутылка пива, правда, уже пустая, и почему-то его удочка, аккуратно прислоненная к бревенчатой стене. Алексей поднял бутылку и обнаружил, что донышко у нее отбито, а зазубренные края измазаны чем-то красным, очень похожим на кровь, словно ею кого-то шандарахнули по башке. Хотя, конечно, более здраво было предположить, что Димка сам исхитрился раскокать эту бутылку, да еще и порезаться при этом. Зашвырнув осколки подальше в кусты, Резанин сходил к сортиру, но и сортир оказался пуст. Полагая, что он как-то разминулся со Скорняковым и тот уже дома, Алексей вернулся в избу, однако застал одну Гурьеву, которая уже проснулась и пила кофе на кухне. Поведав ей об исчезновении Димки (но не о разбитой бутылке, дабы не беспокоить ее раньше времени понапрасну), он выразил недоумение, куда тот мог отправиться в такую рань, но Татьяна только махнула рукой:

— Да мало ли куда, может, по грибы или на рыбалку, на него это очень похоже, упрется, никому ничего не сказав, а вы, дескать, волнуйтесь. Ладно, скоро объявится.

Резанин промолчал о том, что ежели бы Скорнякову вздумалось предупредить их о своем утреннем променаде, то картина перед ним предстала бы весьма волнующая и не лишенная соблазна... двинуть, например, кому-нибудь в морду. Однако, успокоенный все ж таки словами Таньки, он пошел, наконец, таскать воду и растапливать заново баню, ибо время близилось к девяти.

Когда к одиннадцати часам пришла Людмила Тихоновна, баня у Резанина была уже готова и, видимо с учетом вчерашней протопки, едва ли не жарче прежнего, так что пришлось еще проветривать парилку и дополнительно сбегать на речку за водой — ту, что он до этого наносил в ванну, почти всю пришлось извести, доливая быстро выкипающий котел.

Войдя в баню, баба Люда первым делом сняла с шеи цепочку с оловянным крестиком и положила на стол, затем поклонилась в сторону парилки и проговорила: «Госпожа хозяйка, пусти в баню помыться, попариться!», заглянув же в саму парилку, побрызгала по углам приготовленным Резаниным вчера мятным отваром и еще чем-то с острым мускусным запахом из небольшой склянки, приговаривая при этом: «Крещеный на полок, некрещеные с полка!».

Заинтересовавшись этим своеобразным ритуалом, Алексей рискнул спросить у старушки, почему она напрашивается у хозяйки, а ни как водится, у банного хозяина.

— Дак, известно почему, — ответила она ему, — в Прасковьиной баньке испокон не банник, а банниха живет, Обдерихой прозывается. Может сейчас и по-другому будет, после смерти прабабки твоей хозяева и поменяться могут, это уж обычное дело... Но пока, чую я, все здесь по-старому.

Оставив бабу Люду наедине с ее Обдерихой, он отправился в избу, проведать, как там Татьяна, и не вернулся ли Скорняков. Однако перемен никаких не нашел: Димки нигде видно не было, а Гурьева лежала в гамаке перед домом и читала журнал «Новый мир» за 1968 год, чудом обнаружившийся где-то за печкой и, видимо, используемый для растопки, ибо части листов в нем не хватало.