Чтение онлайн

— Ну и публика. — осуждающе роняет Иван Степанович. — Точно, как и жизни.

— Такую публику в любом городе встретишь, — усмехнулся Драматург. — Слушай дальше. Свистунов, вытирая ладонями выступившие от смеха слезы, выкрикивает, чтобы было слышно всем присутствующим: «Эй вы, клоуны, чего напрягаетесь? Послушайте моего совета. Попросите начальника ЖЭУ прислать вам подъемный кран. Он уж наверняка решит вашу сложную проблему». И Свистунов вновь заливается смехом. В этот момент к толпе, насвистывая развеселенький мотивчик, подходит Метелкин Аркадий Ефимович, щеголеватый молодой мужчина, заместитель начальника департамента строительства и архитектуры мэрии. Он узнает в стоящем возле машины мужчине нового мэра города, своего начальника. Метелкин поспешно подходит к мэру и, приветливо улыбаясь, протягивает ему руку. Мэр вздыхает и, посмотрев мимо Метелкина, нехотя пожимает протянутую руку. Кислое выражение лица мэра говорит о том, что ему досадно видеть на этом глупом происшествии работника мэрии, который не упустит случая выставить нового мэра в сатирическом виде перед сослуживцами. Метелкин, окинув равнодушным взглядом толпу, не решается задать вопрос мэру напрямую и обращается к водителю Макару: «Послушай, голубчик, по какому поводу этот несанкционированный митинг? — Он переводит брезгливый взгляд на лежащую собаку. — Ты что, совершил наезд на собаку, а возмущенный народ протестует?» Мэр, с недовольной миной на лице, опережая водителя, с досадой отвечает: «Публика здесь, Аркадий Ефимович, собралась удивительная. Таких мастеров произносить оскорбления, разносить сплетни и в то же время показывать высший пилотаж подхалимажа, еще поискать надо. Но никто из этих талантливых людей не в состоянии оказать мэру города пустяшную услугу — убрать с дороги больную собаку, перегородившую путь автомобилю». Метелкин удивленно оглядывает присутствующих и осуждающе качает головой: «И в этом вся проблема? Ну и ленивый же стал народец! Дел-то на одну минуту. Сейчас, Наум Гордеич, я решу этот вопрос». Метелкин снимает пиджак, стряхивает с него невидимую соринку, затем с выражением важности предстоящей работы осторожно полает пиджак водителю и говорит ему: «Подержи-ка, любезный, да не урони в грязь. Костюм светлый…» В эту минуту из толпы к лежащей собаке протиснулись два подростка лет двенадцати-тринадцати, Денис и Олег. Денис с удивленной радостью говорит: «Олег, смотри, Нельсон нашелся. Тот, что с соседней улицы. Его зашиб камнем наркоман, что захаживает к Соньке-потаскухе». Олег всматривается в собаку и отвечает со вздохом облегчения: «Да, это Нельсон! Бедняжка, он еле живой. — Затем грозит возмущенно в сторону: — Ну, погоди, наркоман, ты свое получишь!..» В этот момент Метелкин закатывает рукава сорочки и деловито бросает: «Ну-ка, пацаны, посторонитесь. Сейчас я уберу пса с дороги. Видите, он мешает проезду машины мэра города». Одновременно с этим к толпе энергично подъезжает инвалид-колясочник Смирнов Сергей Андреевич, житель однокомнатной квартиры на первом этаже «хрущевки». Он твердым голосом произносит: «А ну-ка, граждане посторонитесь». Люди с любопытством смотрят на инвалида-колясочника и расступаются. Сергей Андреевич, подъехав к Нельсону, обращается к подросткам: «Ребята, поднимите-ка собачку ко мне на коляску. Этот песик будет жить у меня. Я его вылечу». Денис и Олег поднимают Нельсона и кладут к Смирнову на коляску. Сергей Андреевич с привычной ловкостью разворачивает коляску и едет к своему подъезду. Денис и Олег идут за ним. В толпе зависает пауза. Все замерли в том положении, в каком находились. Их неподвижные взгляды направлены в сторону инвалида-колясочника. В следующую минуту машина с мэром города уезжает с места незначительного происшествия. Занавес. Вот так заканчивается моя пьеса, Ванюша. Что скажешь?

— Пронзительная вещь, — раздумчиво ответил Иван Степанович. — Вроде незамысловатый сюжет, но трогает самые глубинные душевные струнки, заставляет задуматься о нашей повседневной непростой жизни. Ты, Драматург, настоящий писатель.

— До настоящего писателя мне еще далеко, — самокритично возразил Драматург, — но, дружище, чувствую, что в этом жанре мое призвание. Только бы вырваться на свободу.

Неожиданно с улицы донесся душераздирающий крик. Иван Степанович поспешил к окну, открыл форточку. Подошел Драматург. Они всмотрелись сквозь решетку во двор больницы и увидели, что на заборе из колючей проволоки, вцепившись в прутья высоко поднятыми руками, висит седой бородатый мужчина в обычной больничной пижаме. С двух сторон его держали за поднятые руки два рослых охранника. Бородач истерично, изо всех сил выкрикивал одну и ту же фразу: «Православные, спасите, убивают!» В следующую минуту к нему спокойно подошли два широкоплечих санитара. Они обрушили свои дубинки несчастному на спину, затем сняли обмякшее тело с проволоки и, держа его за кисти рук с двух сторон, поволокли обессилевшего старика в сторону торца больницы, где размещалось дежурное помещение охраны. Разутые ноги старика безвольно тащились по мраморной тротуарной плитке, которой был выложен весь двор психиатрической лечебницы. Один из охранников обратил внимание на больничные тапочки старого придурка, оставленные у забора, и пнул их в сторону ушедших с присмиревшим пациентом санитаров. Носить тапочки больных не входило в обязанности охранников.

— Еще один человек не выдержал, — мрачно вздохнул Драматург. — Как мне известно, кличка этого старика — Святой. Он бывший священник. В данном каземате находится второй гол. Жаль старика. После этого поступка его дни сочтены. Вероятнее всего, его определят в «музыкальную» камеру. После нее — он уж точно не жилец.

— В «музыкальную» камеру? — поинтересовался Иван Степанович. — Что за камера?

— Помещение без окон и вентиляции, с усиленной звукоизоляцией, — пояснил Драматург, — в нем постоянно звучат всевозможные раздражающие психику звуки — то надрывный плач ребенка, то невыносимые стоны подвергаемых избиению людей и тому подобное. Все это записано на пленку и прокручивается в камере автоматически.

— Но ведь от подобных мучений и здоровый человек может сойти с ума?! — возмутился Иван Степанович. — Зачем издеваться над уже психически больными людьми? Их надо лечить, а тут все наоборот, самый настоящий концлагерь.

— Это сложный вопрос, — задумчиво обронил Драматург. — Иногда меня посещает страшная мысль: «Может, это вовсе и не лечебница, а хитрая современная фабрика по превращению неугодных кому-то людей в психически больных особей, которых нельзя возвращать в общество?» От этой мысли, Ванюша, меня бросает в холодный пот. Если это действительно так, то шансов выйти на свободу у нас совсем мало.

— Кошмар! — отчаянно бросил Иван Степанович. — Что же делать? Ждать, когда подойдет наша очередь на погост?

— Не знаю, Ванюша, — мрачно промолвил Драматург. — Кое-какие соображения имеются, но окончательного, твердого плана пока нет. А без хорошо продуманного плана очень большой риск. Второго шанса нам здесь не дадут.

— Это надо же, старого больного человека дубинками по спине! — не мог успокоиться Иван Степанович. — Оригинальный метод лечения! Неужели об этом не знает главврач?

— Сильно сомневаюсь, — хмуро процедил Драматург, увлекая Ивана Степановича в сторону кроватей. — Давай, Ванюша, успокоимся и побережем нервы. Все равно что-нибудь придумаем. На кону свобода, а поэтому надо беречь нервы и очень хорошо думать. Думать и думать, пока нас не лишили этой способности.

7

На следующий день после завтрака в тридцать третью поспешно вошла Росомаха и, строго посмотрев на вскочивших при ее появлении с коек обитателей палаты, приказным тоном бросила:

— Драматург и ты, Жених, — немедленно к главному врачу. — При слове «жених» госпожа доктор презрительно усмехнулась и сухо закончила свою яркую речь: — Следуйте за мной!

Вскоре она, коротко постучав в дверь кабинета главврача, тут же вошла в него, через несколько секунд вышла, пропустила в кабинет Драматурга и Ивана Степановича, закрыла за ними дверь и удалилась по своим делам.

Сергей Петрович сидел за столом и неспешно затягивался сигарой. Он некоторое время внимательно рассматривал вошедших в кабинет пациентов сквозь очки с толстыми линзами. Выражение раскрасневшегося лица главврача было размягченным, от него исходил запах алкоголя.

— Проходите, садитесь, — прервал он паузу, — вот сюда, за приставной столик.

Драматург и Иван Степанович разместились в жестких креслах с двух сторон приставного столика и настороженно уставились на главного врача.

Неожиданно для них главврач пододвинул в их сторону коробку с сигарами и зажигалку и дружелюбно предложил:

— Курите, у нас предстоит серьезный творческий разговор.

— Спасибо, я не курю, — отказался Драматург.

— Минздрав предупреждает, что курение вредно для здоровья, — с оттенком юмора обронил Иван Степанович. — Я табаком тоже не балуюсь.

Главврач приятельски улыбнулся и пошутил:

— Я думаю, что в этом спорном вопросе больше прав философ, сказавший, что табак и алкоголь вредны для здоровья не всегда, а только при жизни.

— Мудрая мысль, — согласился Драматург. — Тем не менее мы рисковать не будем. Здоровье нам еще пригодится на свободе.

Полину главного врача скользнула ироничная усмешка.

— А ты оптимист. Драматург. — Главврач положил сигару на стеклянную пепельницу, некоторое время смотрел на ее кончик, испускающий тонкую струйку дыма к потолку, потом вдруг, глубоко выдохнув, перевел взгляд на пациентов и озадаченно заговорил:

— Я на серьезный разговор пригласил вас, друзья.

Обращение «друзья» было для Драматурга и Ивана Степановича некоторой неожиданностью.

— За вчерашний день в нашей клинике с катушек съехали два человека, а затем скончались от инфаркта, — продолжил главврач, — это очень плохо.

— Вы имеете в виду психа, который разбил окно и хотел улететь птицей на слободу, а также Святого, пытавшегося перелезть через колючую проволоку? — осторожно осведомился Драматург.

— Да, их, — кивнул главврач. — Царство им небесное. — Я не сомневался, что вы в курсе данных происшествий. В нашей клинике любое событие становится всеобщим достоянием. Так вот, друзья, скажу вам откровенно, уменьшение в клинике количества пациентов Хозяином не приветствуется. Почему? Потому что за лечение каждого пациента кто-то платит. За тех, кто чокнулся на свободе, — платят родственники. За эту категорию больных оплата установлена умеренная, а вот за особую категорию наших клиентов платят в разы больше, и платят не родственники.

— Сергей Петрович, а кто относится к особой категории? — осмелился задать вопрос Иван Степанович. — И кто платит за их лечение в разы больше?

Главврач раскурил потухшую сигару, выпустил кольцо дыма вверх и с натянутой улыбкой ответил:

— Этого нам не положено знать. Как сейчас говорят, меньше знаешь, крепче спишь и здоровее будешь. Я и так вам лишнее сболтнул. А проговорился потому, что наскучило общаться с придурками и захотелось поговорить с нормальными людьми. Ну, будет лирики. Теперь о деле, которое я намерен вам поручить. Как я уже говорил, наша клиника не заинтересована в уменьшении числа клиентов. Тут все понятно — обычный бизнес. А чтобы не было уменьшения числа пациентов, желательно пробудить у них интерес к жизни. Как это сделать? Я тут подумал, что неплохо бы привлечь всех к активному творчеству.