Чтение онлайн

– Вольной я!

– Молчи!
– вмешался тиун.
– Помолись и скажи суду: помог ли тебе купец Некомат из полону утечь?

– Не было того! В Суроже я куны брал у него - то истинно так, а бежал я един! Не было там никаких Некоматов, ночь была с грозою... Не было купца сего и тогда, когда меня, младого, на аркане вели в Орду. Куны я верну ему - пусть так и пропишут ябедники, а во холопы не пойду, не то что в смерды!

– Ты холоп! Иди ко господину своему!
– взвизгнул Некомат.

– Пойду, когда камень по воде поплывет!

– Эко, мудростью насыщен!
– крякнули в толпе.

– В мудрецах не хаживал, а сапоги мудрецов нашивал!

Дмитрий улыбнулся на эти слова, и улыбку эту тотчас заметил Елизар. Он вышагнул ближе к помосту и низко поклонился великому князю:

– Великий княже, вели слово молвить!

Тиун Вербов кинулся было оттеснить Елизара, но Дмитрий обронил сверху:

– Пусть скажет холоп!

– Великий княже! Не дай сгинути холопу твоему! И ты, князь Володимер! На твоей трети поселился я ныне у сестры, оборони и ты меня! Того ли ради тек я из полону, чтобы Некомат за горсть серебра внове топтал меня? Из полону притек да убережен - заново рожден! А ему любо кабалить меня, видал сей лукавый Некомат, как я серьги лью да усерязи лажу, вот и желает, дабы я тешил его, богатства преумножая. А за что? За липку горсть сребреца? Так его, серебро-то, во степи растряс - поди-ко собери! Не я ли молил его: вывези неприметно меня на Русь! Не-ет... Страшился пехоты генуезской, с ней шутки плохи! А как я утек - он тут как тут! А я живота своего мог двукраты лишиться. Копьем-сулицею от ворога отбился, а в порубежном поле своима рукама татарина придушил, вот те крест, княже!

– Хоробрым пролыгается! Видывал я этаких во-ев!
– воскликнул Некомат.

– Видывал, да токмо не таких! Попался бы ты мне...

– Премерзкий холоп! Я тя сгною!

– Вольной я, и затвори уста свои поганы!

– Не лайся!
– встрял тиун.
– Тут суд княжий, а не торговой ряд!

Елизар проворчал что-то непонятное.

– Княже! Он лается черно!
– донес Некомат и руками за уши, будто не слыхивал.

– Это по-каковски он тебя?
– спросил Дмитрий с интересом.

– По-персидски!

– Так ли, Серебряник?

– Истинно, княже, по-персидски, токмо... на русский лад!

– А что!

Елизар помялся, но тряхнул головой - рыжим костром и смело выпалил:

– Сказал: во честном бою я таких Некоматов на дюжину сорок кладу! Княже! Оборони сироту своего!

– А не истаяла ли вера твоя на чужбине?

– Не истаяла, княже.

– А не ел ли ты мясо по средам и пятницам, по малым и великим постам? : .

– Он тамо кобылье молоко пил!
– как удар кнута, резанул по спине Елизара выкрик Жмыха. И чего надобно поганцу?

На судах такие крикуны - дороже золота для тиунов, подвойских да ябедников. Они всегда готовы распутать узлы в пользу тиуна. Хоть и лгут они, хоть люди страдают от облыжных слов, зато суд идет скоро...

– Так ли?

– Не скрою, великой княже, пил тамо кобылье молоко - поганился, токмо с той поры отмолил тот грех.

– Ну, коли отмолил...

– А у него баба татарка!
– острее сабли срезал Жмых.

Елизар барсом кинулся на Жмыха и стал давить поганую глотку.

– Стража!
– взревел тиун.

Елизар уже придавил Жмыха к земле и держал так крепко, что стражники не могли оторвать его от кляузника. В два копья подкололи они Елизара в спину, сдернули обессилевшего и поставили перед князем.

– Верно ли доводит Жмых?
– спросил Дмитрий. Елизар не ответил, лишь покаянно опустил голову. Позади примолкшей толпы еще хрипел Жмых, к нему никто не подходил. Такие жмыхи и прежде водились, особенно у татар. В прежние, докалитинские времена баскакам, сбиравшим на Руси дань, переписывавшим численных людей, трудно было без доносчиков: там, глядишь, люди попрятались, там добро прихорони-ли... Не-ет, без доносчиков извелись бы баскаки, вот почему, как драгоценные цветы, из десятилетия в десятилетие выращивали они это гадкое племя, ценили, обороняли его. Доносчик для баскака - начало и венец делу... Иван Калита устранил баскаков от тягот сбора дани, сам вызвался сбирать и отсылать ее. В этом была немалая мудрость русского князя: он отсек повальные толпы баскаков от земли своей, люди немного вздохнули. Изводя жизнь свою на ханскую дань и княжью подать, душу свою держали в чистоте и крепили ту чистоту, но... жмыхи остались.,

– Что велиши, княже?
– спросил тиун. Дмитрий молчал.

– Татарка-та красна вельми!
– крикнули из толпы.

– Вестимо, красна! Вот Некомат-от и возжелал на постель ее поять!

– Любо!

– На постель? Некрещену?

– Затвори пасти!
– рявкнул тиун, оберегая Неко-мата.

– Дадено, дадено серебра...

– Некрещену на постель?
– еще дивились в толпе. Тут вступил и Серпуховской:

– Верно ли, холоп, что живешь ты с некрещеной?

– Она крещена!
– ответил Елизар.

– Иде? Иде крещена?
– прохрипел Жмых из-за людей, и ему тотчас вторили подвойские - их кормовое дело:

– Иде, скажи-ка нам! Уж не в Орде ли?

– Не у отца ли Федора?
– прищурился тиун, стараясь опорочить беглого полоняника хоть связью с Тверью.

– Нет. Во Твери давно не бывал.

– А в Рязани?

– А в Рязани был, да токмо епископ отец Василий не пожелал крестить.

– Мало посулил?

– Не ведаю, токмо тоболец серебреца давал. Тут и великий князь снова возвысил голос:

– Кому же ты, холоп, руку посеребрил?

– А крестил жену мою и венчал Михаил Коломенской. Иерей!
– с каким-то вызовом ответил Елизар и смотрел прямо в лицо великого князя.

Шепот прошелестел по толпе. Злорадно прихлюпывал Жмых. Осклабился какой-то тощий мужик, избитый, должно быть, в начале суда, и вся толпа неспроста присмирела, да оно и понятно: всей Москве ведомо, что молодой великий князь избрал себе в духовные отцы Михаила Коломенского, тоже молодого еще, красавца, книгочея. Это он, Михаил, венчал Дмитрия и Евдокию в Коломне, и слава о нем пошла по Руси: статен, велеречив, голосом крепок, чтец, в писании прилежен и премудр, а что до серебра да злата охоч - то в княжем терему не слышно, ибо говорились речи негожие лишь на папертях средь нищего сброду...

– Тиун Вербов!
– строго окликнул Дмитрий.

– Чего велишь, княже?

– Где тот ряд [Ряд - договор], по коему сей холоп запродал себя купцу Некомату? Что молчишь? Есть ряд?

– Ряд не был писан!
– воскликнул Елизар.

– А кто станет руку давать на то, что Некомат купил Елизара?

– Темна ночь токмо, княже, - рассветился улыбкой Елизар, а Некомат ел его взором волчьим, брызги взора того попадали и на тиуна Вербова: серебро брал, а суд скривил не в ту сторону.

Дмитрий не стал ждать окончания суда, было и без того много забот.

– Пора нам, брате!
– молвил он Серпуховскому. Серпуховской махнул тиуну: суди! Поднялся со стольца и зычно крикнул:

– Коня!

* * *

Сотня великого князя поотстала саженей на сорок - велено было. Братья ехали шагом. Разговор тек неторопливо. Немногословно. Многое у них было позади - и споры за власть, и мелкие стычки из-за порубежных земель, сел и слобод, ссоры из-за беглых и перекупленных людей - все это минуло, и двоюродные братья по совету мудрых старых бояр и митрополита давным-давно примирились и единодушно сошлись на том, что Владимир признает Дмитрия за старшего не только по рождению, но и по власти, а Дмитрий тоже крест целовал на том, что станет чтить брата и во всем с ним совет держать. Больше не портят они крови друг другу, как это было в юности, из-за сел, рыбных ловель или холопов, ибо у каждого своя вотчина и всяк по-своему в ней хозяин, но превыше вотчины возлюбили они свое княжество и радели, и трудились для него, и думы думали о земле своей безраздельно.