Чтение онлайн

Наедине с собой она не могла противиться сладостному искушению вспомнить его лицо и слова, сказанные ей в «Ла Сирена», — неужели это было всего неделю назад? Она вновь чувствовала его теплое дыхание на своих волосах, мимолетное прикосновение его губ к своим пальцам; вспоминала каждое сказанное им слово. Даже когда она не вызывала в памяти его образ, он все равно был с ней. И хотя она сурово корила себя за это, мысли о нем не приносили ничего, кроме радости, так что она невольно улыбалась.

В конце концов, она признала это. Она любит Фабрицио Карафа. А любовь — это действительно безумие.

Она каялась в своей вине. Преклонив колени перед духовником, она исповедовалась ему в своей греховной любви, и он предупреждал Марию об опасностях, ожидающих ее, если она не выбросит из головы подобные запретные мысли. Все, что она могла сделать, — это упорно думать о том, что Бог совершил ошибку, создав такое красивое искушение, как Фабрицио Карафа, потому что больше не могла ему противиться. Особенно теперь, когда не было Беатриче и когда она знала, что Карло порой делит свой тайный мир с другим — или другими — кто знает, что или кого включала его запретная личная жизнь? Не в силах вообразить эту сторону жизни Карло, она не могла вынести мысли об этом; не могла даже дать этому название. Но вопрос не шел у нее из головы.

Первую неделю после бала в «Ла Сирена» Мария позволяла себе предаваться таким мыслям, но не собиралась действовать под их влиянием. Теперь ее визиты в детскую участились — она заходила туда два раза в день. В свои полтора года Эммануэле был хорошеньким, как херувим, ребенком, с быстрыми темными глазами Карло и светлыми волосами матери. Мария любила его меньше, чем остальных рожденных ею детей, но надеялась, что с этим ребенком не случится ничего плохого. Эммануэле был единственным, кто, как она была уверена, достигнет совершеннолетия.

На пятый день Карло зашел в детскую в своем длинном черном халате, с лютней в руках. Сильвия сразу же удалилась: Карло любил бывать наедине со своим сыном. Мария осталась, чтобы сделать приятное Карло. Он часто играл и пел ребенку, предвкушая то время, когда сможет обучать его, и они будут вместе музицировать. У Эммануэле резались зубы, и он капризничал, но, услышав музыку, успокоился.

Сыграв всего одну песню, Карло положил лютню, поджал губы и молча посмотрел на Марию.

— Почему ты носишь герб Карафа? — медленно произнес он.

— Потому что этот перстень принадлежал Беатриче. Я ношу его в память о ней, чтобы она всегда была рядом со мной.

— Ты моя жена! — заорал он, внезапно придя в ярость. — Уж если ты носишь герб, то это должен быть герб Джезуальдо. Кто дал его тебе?

Эммануэле снова начал хныкать.

— Фабрицио Карафа. Он заказал его для Беатриче.

— Не носи его в моем присутствии, а также когда выходишь из дома. Разве тебе не приходило в голову, Мария, что, надевая герб семьи своего первого мужа, ты выставляешь меня на посмешище?

— Нет, Карло. Прости меня. Я не хотела этого. Я думала только о Беатриче.

— Я не могу поверить, что ты такая тупая.

— Чему же ты тогда веришь? Что я нарочно хотела тебя обесчестить? Опозорить?

— Не знаю чему верить. Ты меня расстраиваешь.

— А ты — меня, Карло.

— Тем, что прошу тебя не носить герб Карафа?

— Нет. Я понимаю теперь, что это было ошибкой. Я порой живу в своем собственном мире. Я имела в виду, что ты меня вообще расстраиваешь.

— Ну что же, позволь мне тебя просветить. Что бы ты себе ни вообразила, ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. Я позволил тебе приблизиться ко мне настолько, насколько это возможно для человеческого существа. Ты знаешь меня лучше, чем моя мать, мой отец, мой брат, мои сестры, — лучше любого из тех, кто ходит в этот дом. Ты — мать моего сына.

— Но ты меня не любишь, Карло, — спокойно произнесла она.

Он закрыл глаза и вздохнул.

— Возможно, не так, как тебе бы хотелось. И именно это тебя огорчает?

Она задумалась.

— Возможно, это. Но нет, есть кое-что еще. В тебе есть какая-то тайна, которую мне никак не узнать.

— Это моя душа, Мария. А моя душа касается только меня и Бога.

С этого дня Мария держала перстень возле своей кровати и надевала его перед тем, как заснуть. Мысль о Карло и о том, на что он способен, придала более трезвый оттенок ее мыслям о Фабрицио.

Она жила с благородной идеей, что позволит этой любви лишь согреть ее сердце, осветить ее дни, поднять ей настроение существованием пьянящей возможности, которой она никогда не воспользуется.

Таков был настрой Марии в первую неделю. Если бы она начала развивать идею о любви как безумии, то осознала бы, что любовь похожа на пожар: он охватывает все большую территорию, усиливаясь при этом. На восьмой день ее воспоминания о Фабрицио и о вечере в «Ла Сирена» померкли, и она жаждала вновь его увидеть. Теперь начались мучения.

Восемь дней — и никаких вестей, никакой записки. Ну и что с того, что она заставила его поклясться ничего не делать? Девять дней. Как же он может вот так хранить молчание? Как же он может любить ее и вот так держаться от нее на расстоянии? Это означает одно: он ее не любит. В тысячный раз она вызывала в памяти его тускнеющее отражение в зеркале, любовь в его глазах. Конечно, он ее любит. Он боится за нее и защищает, делая так, как она просила. Десять дней. Ее радость увяла. Она начала его ненавидеть. Он с ней играет. Он обманул ее. Он рассматривал ее всего лишь как очередную легкую добычу и охладел, когда увидел, что мало надежды получить ее. Он бесчестный соблазнитель, который с презрением отзывается о своей жене в беседе с другими мужчинами. К одиннадцатому дню у нее разболелась голова, и она утратила всякую надежду на то, что он ее любит.

Пришла весна. Карло планировал отправиться в замок Джезуальдо, чтобы продолжить работу над садом и посовещаться со своим управляющим относительно посева, но им вдруг овладел приступ меланхолии. Три дня он не выходил из своей комнаты. Не считая звуков, доносившихся с улицы, во дворце воцарилась тишина. Ни одного музыкального такта не раздалось за это время, что было необычно.

Никогда еще Мария не чувствовала себя такой одинокой. Она даже не утруждалась тем, чтобы одеваться. Непричесанные волосы были распущены.

Бесцельно бродя по своей спальне, она повернула ручку двери, ведущей на винтовую лестницу, которую Карло всегда держал запертой. К ее удивлению, дверь открылась. Прислушиваясь к звукам, она стояла на верхней площадке и глядела вниз на странную комнату неправильной формы, прикрывая глаза ладонью от бледного полуденного солнца, лучи которого падали через высокие круглые окна. Сейчас они находились на уровне ее лица. Мария не бывала в этой части дворца с тех пор, как Джеронима показала ее в день свадьбы.