Чтение онлайн

— И эта женщина — ваша жена? — Мария тотчас почувствовала, что сказала глупость.

— Нет, Мария. Я думаю, вам хорошо известно, что я не люблю свою жену. Теперь уже вы неискренни. Вот видите? Мы ведем разговор, и фальшь проникает в него, незаметная для того, кто говорит. Но слушающий сразу чувствует ее. Однако не будем пререкаться. Я больше не буду оскорблять ваш слух лицемерными заверениями. Позвольте вместо этого предложить вам испытать удивительное ощущение: надеть на шею ожерелье Клеопатры.

Фабрицио взял его со стола и протянул ей.

— Вы думаете, ни одна женщина не сможет отказаться от такого предложения?

— Вы можете отказаться, если захотите.

Мария долго смотрела на ожерелье. Оно говорило с ней: веками я не касалось кожи красивой женщины. Я холодное. Согрей меня — пусть всего на минуту.

Мария перевела взгляд на Фабрицио, который наблюдал за ней с легкой улыбкой, но в его глазах, которые так нравились ей, читалась неуверенность.

Она протянула руку:

— Я надену его. А вы можете застегнуть.

Ожерелье было очень холодным. Она вздрогнула, когда Фабрицио ловко застегнул его, и невольно подумала о том, скольких женщин он приводил сюда, чтобы примерить этот подарок Цезаря легендарной царице.

Фабрицио перенес канделябр на другой стол, рядом с большим овальным зеркалом.

— Идите сюда, Мария, посмотрите на себя.

Она стояла перед зеркалом, разглядывая бледную женщину в черном, теперь в ярком оживляющем сиянии лучей от золотого ожерелья.

— Солнце наносит визит Диане, — поэтически прокомментировал Фабрицио. — Поскольку ожерелье с вами разговаривает, почему бы вам не попросить его ответить на вопрос, который у вас на уме?

— А что у меня на уме?

— Вы хотите знать, застегивал ли я его на шее других женщин?

Он встал за спиной у Марии, и теперь они оба отражались в зеркале. Их взгляды встретились. Его лицо в янтарном свете свечи было таким прекрасным, что даже казалось, оно вот-вот растает, как видение. Мария опустила глаза.

— Я прав? — спросил Фабрицио.

Мария потеряла нить беседы.

— Вы знаете ответ, — сказал он. — Ни одной другой женщины. Даже моей жены.

Он подождал, пока их взгляды снова встретились в зеркале.

— Это вас я люблю, Мария.

Она замерла, чувствуя, как от него исходит тепло. Он не дотрагивался до нее, но она чувствовала его дыхание на своих волосах. Она представляла себе, как наклоняется к нему, и его губы касаются ее щеки. Она дотронулась рукой до ожерелья.

— Мне бы хотелось, чтобы однажды оно стало вашим, — сказал он.

Они стояли в молчании, поглощенные созерцанием друг друга в зеркале. Одна из свечей погасла.

— Нам нужно идти, — сказала она, вдруг забеспокоившись: их уединенность могла привлечь внимание. — Сколько времени мы здесь находимся? Десять минут? Час? Расстегните ожерелье, Фабрицио.

Выполнив ее просьбу, он прижал ожерелье к щеке.

— Потрогайте его, — сказал он, прикладывая ожерелье к ее щеке. Она закрыла глаза, чтобы не видеть так близко его лицо. Ожерелье стало теплым.

— Сейчас мы уйдем отсюда, но вот что я должен вам сказать, — спокойно произнес он. — Эти два года, когда я знаю, что вы живете в этом городе, все остальное в моей жизни стало для меня скучным. Только благодаря вам я чувствую себя живым. И я знаю: то же самое происходит с вами. Я знаю, что вы любите меня, Мария.

— Как вы тщеславны! Откуда вы можете это знать?

— Я вижу по вашим глазам. Об этом говорит даже то, что вы сторонитесь меня. Ваша холодность причиняла мне боль — ведь вы так приветливы с другими. А потом мне пришло в голову: а почему меня выделили? Почему, спросил я себя, вы так меня не любите? Быть может, потому, что любите слишком сильно. Но я не тщеславен, как вы говорите: я никогда не был уверен, до сегодняшнего вечера. Поскольку вы цените искренность, мне бы хотелось, чтобы вы мне сказали, какая мысль у вас только что промелькнула.

— Я почувствовала ваше дыхание на моих волосах и подумала, что могла бы отклониться назад, в ваши объятия, и ощутить удовольствие от того, что меня объяло ваше тепло. Но я предпочла не поддаваться такому искушению. Я подумала о Карло, который там, внизу, и выбрала добродетель и мою жизнь с ним, а не мимолетные радости с вами.

— Главное в жизни Карло — музыка. Главное в моей жизни — любовь к вам, — пылко произнес Фабрицио, и в голосе его зазвучали настойчивые нотки. — Независимо от того, что пытается внушить нам наша вера, Мария, любовь — величайшая из добродетелей. Когда я смотрю в ваши глаза, то нахожу там тайну, которая отдается эхом в моей душе. Я знаю, что эта тайна — любовь между нами, потому что, когда вы сейчас смотрели на меня, я понял, что вы тоже прочитали то же самое в моих глазах. Карло никогда не сможет принадлежать вам так, как принадлежу я. Ваше сердце это знает, не так ли, Мария?

— Не прикасайтесь ко мне, Фабрицио, не надо! — В голосе ее прозвучала паника, когда он попытался повернуть Марию к себе. Она отступила в сторону, и он в смущении опустил руку.

— Ваш выбор не между Карло и мной. Вам нужно выбрать между тем, чтобы влачить печальные дни, лишь отдаленно походящие ка жизнь, осудив меня на то же, и тем, чтобы сделать нашу жизнь радостной. Вам нужно лишь мужество, чтобы любить меня.

— Не уговаривайте меня, Фабрицио. Я уже сказала вам. Я сделала свой выбор. Пойдемте отсюда.

Он молча вернул ожерелье на место, запер горку. Все его поведение изменилось. Видно было, что он потерпел поражение. Она заметила, что он слегка ссутулился, когда клал ключ в потайное отделение и брал в руки канделябр.

— Мария, — сказал он в дверях, — всего одно слово. Скажите, что я должен делать.

— Ничего, — ответила она. — Совсем ничего.

Он начал протестовать, возражать, но она приложила пальцы к его губам, в последний раз позволив себе радость дотронуться до него.

— Вы прекрасно знаете, что ничто иное невозможно.

Дома она нашла маленький перстень в кармане своего траурного платья. Она поцеловала его, вспоминая отражение лица Фабрицио в зеркале. Потом надела перстень на мизинец. Он подошел. Она легла с ним в постель, постоянно прикладывая его к губам, пока не заснула.

Любовь — это безумие. Решив придерживаться роли добродетельной супруги, Мария сделала храбрую попытку внести порядок в жизнь, в которой не было ни Беатриче, ни Мадделены Карафа, общество которой согревало Марию, — ведь она напоминала не только о Беатриче, но и о Фабрицио, что было опасно. Чтобы занять чем-то голову, она снова взялась за историю Констанцы д’Авалос. Но Мария была не способна сосредоточиться на ней. Она ежедневно посещала мессу, навещала Антонию, вызвала портных, уделяла больше внимания Эммануэле и занялась организацией следующего концерта Карло. Она знала, что Карло за ней наблюдает, причем не издалека, с иронией, как обычно, а более пристально, как будто ожидая, что она выдаст, что ее тревожит. И среди всей этой бурной деятельности ей не удавалось ни на минуту выбросить из головы Фабрицио Карафа.