Чтение онлайн

Я держу в руке вырезку из газеты, которую я захватил с собой три года тому назад на митинг в пользу «общества поощрения социальных наук», происходивший в залах Общества искусств под председательством первого министра Англии. Под так называемыми классическими картинами Барри, изображающими философию и поэзию древних, мистер Гладстон восседал на председательском кресле; и в его присутствии один из членов Общества покровительства социальной науки высказал и поддерживал положение, не чуждое нашему теперешнему исследованию, а именно, что существенная черта природы человека обща у него с хищным зверем. Хотя я в то время (внезапно побуждаемый автором «Тома Брауна в Оксфорде») и пытался противоречить этой личности, являвшейся представителем социальной науки, но в настоящее время я отнюдь не желал бы делать этого. Я дал вам хищную птицу для сравнения вашего знания. «Ведает ли орел то, что таится в могиле?» И в этом обширном нашем гнезде, называемом Лондоном, было бы хорошо, если б всех наших детей осеняла бы добродетель хищного этого зверя, и волнение и суета этого города были бы подобны «суете орла над своим гнездом и трепету его над своими детенышами». Но вырезка из газеты, которую я имел тогда и имею теперь в руке [35] , заключает в себе сообщение о таком состоянии этого гнезда, которое не имеет ничего общего с этим сравнением. Я не ответствен за те противопоставления, которые встречаются в приводимых ею сообщениях. В первом сообщении мы читаем приглашение пожертвовать на постройку новой церкви в Оксфорде, которая должна стоить двадцать тысяч фунтов; во втором же передается отчет о дознании относительно одной женщины, которая вместе со своим ребенком умерла от голода на Собачьем острове. Трупы были найдены на куче лохмотьев, ничем не прикрытые; в комнате не было никакой мебели, кроме одного деревянного стула, на котором лежала брошюрка под заглавием «Благость Божия»; муж этой женщины, полгода не находивший работы, сошел через два дня с ума, и так как его не приняли в работный дом, и без того переполненный сумасшедшими, то его отвезли; куда именно, газета не сообщает.

64. Теперь, господа, вопрос, который я желал бы запечатлеть в вашей памяти сегодня, состоит в том, можно ли предположить, чтобы мудрость, которая «веселится на земном кругу и радость которой с сынами человеческими» [36] , могла при таких условиях радоваться на том наиболее скученном и населенном уголке земного шара, где мы теперь живем? И если она не может даровать нам возможности превзойти искусство ласточки или орла, то может ли требовать, чтобы мы по крайней мере достигли уровня их счастья? Или, может быть, вы серьезно думаете, что в жизни на Ладгейт-Хилле или в смерти на Собачьем острове [37] , в искусстве Ладгейт-Хилла или в праздности Собачьего острова, в науке и благоразумии Ладгейт-Хилла или в невежестве и бессмысленности Собачьего острова, при современном порядке вещей, мы можем найти какое-нибудь ясное поощрение для повторения в этом 102-м псалме тех трех стихов, которые следуют за пятью вышеприведенными, и чувствовать сердцем, когда произносим устами, что по-прежнему среди нас, и не оскорбляемый нами, обитает Бог, «прощающий все беззакония наши и исцеляющий все недуги наши, избавляющий от могилы жизнь нашу, венчающий нас милостью и щедротами, насыщающий благами желание наше, обновляя, подобно орлу, юность нашу» [38] .

17 февраля 1872 года

65. Я уверен, господа, что некоторых из вас удивила, а если мне удалось сделать мою последнюю лекцию вполне понятной, то и должна была удивить мысль об ограничении, которую я предлагал вам принять по отношению к идее о науке, и к тому положению, которое я просил вас установить для нее. Мы так сильно привыкли думать о науке, как о процессе открытий, что некоторые из вас, я уверен, были серьезно смущены моим предложением и еще более смутятся, если я и сегодня настойчиво повторю, что понимать слово «наука» и употреблять его нужно в смысле знакомства с вещами давно уже открытыми и признанными за истины. Мы имеем несчастье жить в эпоху перехода от неразумного оцепенения к неразумному возбуждению; и если раньше исследование чего-нибудь являлось для науки актом величайшего мужества, то в настоящее время неисследование чего бы то ни было для нее равносильно агонии. Так что нам непредвиденно приходится измерять достоинство человека науки новизной его утверждений и искусством его метода рассуждений, положительно забывая, что наука не может быть совершенной, ни как занятие разума, пока что-нибудь остается неоткрытым, ни как полезное орудие воспитания, пока хоть что-нибудь подлежит сомнению.

66. Вам, наверное, покажется праздной мысль о том, что открытия могут быть когда-нибудь доведены до конца, но вспомните, что невозможность этого означает только одно, что смертная наука должна оставаться несовершенной. Тем не менее во многих отношениях предел практически полезных открытий быстро приближается, и вы, как студенты, хорошо сделали бы, признав, что он уже достигнут. Возьмем, например, науку орнитологию: надеюсь, что вы имеете мало вероятий застрелить в Англии птицу, которая была бы неизвестна человеку науки, или застрелить в другом каком-либо месте такой экземпляр, который не принадлежал бы к виду, уже описанному. И хотя многие из вас, рискуя даже жизнью и посвящая долгие годы наблюдению, могут надеяться принести в свои музеи синицу с никогда еще невиданным пятном на крыле, я серьезно советую вам не допускать, чтобы такие радужные надежды мешали вашим научным занятиям, и не посвящать исключительно вашу жизнь даже такому важному предмету. В астрономии небесные пространства все еще недостаточно исследованы самыми дорогими инструментами, и, может быть, кому-нибудь из вас придется возвестить существование или даже проанализировать составные части некоторых светлых точек, которые могут увидать только два или три раза в течение столетия те, кто поедут для этой цели в Индию и кому погода там в это время будет благоприятствовать. Но для практических целей всех известных и перечисленных звезд вполне для нас достаточно; и если вы основательно знакомы с их видимым движением и ясно понимаете установленные отношения даже тех звезд, которые видимы невооруженным глазом, то у вас достаточно астрономических сведений, как для занятий вашего ума, так и для направления вашего мореплавания.

67. Но если вы недовольны границей, предложенной мною для вашей науки, то тем с большим сомнением отнеслись вы, вероятно, к месту, которое я ей отвожу. Я знаю, что по нашей современной системе не принято считать химию, науку об атомах, низшей, а теологию, науку о Божестве, высшей; нет, многие из нас считают теологию даже не наукой, а спекулятивным стремлением, чуждым науке и по духу ей противоположным.

Однако мне, может быть, необходимо отметить для вас, в нескольких словах, что то, что мы называем теологией, если истинно, то наука; если же лживо, то не теология; даже различие между естественной наукой и теологией нелогично; действительно, вы можете делать различие между естественной и неестественной наукой, но не между естественной и духовной, не доказав предварительно, что дух не имеет естества. Вы найдете несомненным, что вполне истинное знание одинаково возможно и необходимо как относительно фактов, касающихся материи, так и сил и страстей, действующих на материю и в материи; и что самая благородная из всех доступных нашему пониманию сил есть сила, которая или представляет себе, или постигает существование жизненной силы высшей, чем наша собственная; и что изучение отношений, существующих между этой силой и вытекающих из нее человеческих поступков, настолько же составляет предмет истинной науки, насколько и кривизна метательного снаряда. Влияние, например, вашего посещения церкви, с верой или без веры в силу молитвы, на ваш характер, ум и поведение в течение дня настолько же подлежит ведению точной науки, насколько и влияние вашего завтрака на ваш желудок. Какое из этих знаний выше, я с уверенностью уже указал вам и не боюсь никаких испытаний, которым вы пожелали бы подвергнуть мое утверждение.

68. Предположив такую границу и такую роль для нашего знания; предположив также, как я сделал, быть может, к вашему неудовольствию, что графическое искусство есть тень или образ знания, – я хочу показать вам сегодня, в каком отношении к ним находится добродетель, называемая греками ?????????, здравомыслие – соответствующая латинскому salus или sanitas mentis, и английскому health of heart; если мы возьмем слова mens [39] , µ???? [40] или ???? [41] , за выражение страстной душевной мощи человеческого существа, в отличие от интеллектуальной, то mens sana – здоровый дух – будет возможен для всех нас, между тем как созерцательная ступень высшего разума может быть и недоступна нам; так что для каждого из нас небеса только позволяют домогаться быть ????? – мудрым, но требуют решимости быть ?????? – благоразумным.

69. Не входя в обсуждение употребления этого слова различными писателями, я скажу вам, что самое ясное и здравое понятие об этом духовном состоянии дают выражения древней христианской религией и даже в том, что вы, может быть, считаете ее суеверием. Не входя в обсуждение личного существования и традиционного характера злых духов, вы на практике увидите, что внешние искушения и неизбежные испытания характера имеют над вами власть, так что и здоровье, и добродетель ваши зависят от силы вашего противодействия им; что, не встречая сопротивления, злая энергия их перейдет в ваше собственное сердце; или и что обычная, вошедшая во всеобщее употребление, фраза: «в нем дьявол или злой дух», есть наиболее научное и точное определение настроения подобной личности. Вы найдете также, что изгнание его или очищение от него лучше всего символизируется в литературе для вас в образе человека, бродившего раньше одичалым и нагим среди могил и сидящего потом смирно, одетым и в здравом уме; и что в каком бы смысле, буквально или иносказательно, вы ни принимали библейское сказание о последующем, абсолютно верно, однако, то, что стадо свиней, бросающееся на свою погибель, дает вполне ясное понятие о всякого рода бешенстве и является наиболее верным символом полного человеческого ???????? [42] , когда-либо данным литературой.

Различные виды безумия [43] , восхищающиеся сценами смерти, которыми так заражены в наше время искусства революционной Европы, будут разъяснены в продолжение этой лекции; но я не намерен ни делать определенных замечаний о только что упомянутых мною примерах, ни печатать какого-нибудь отдела из всего сказанного мною, пока не проанализирую полнее элементы злой страсти, которая всегда искажала и оскверняла даже самые высшие искусства Греции и истинной христианской религии, и всецело занимает в настоящее время воображение, опустошенное и лишенное радости нечестием и непокорностью.

Что касается мрачности серого цвета, характерной главным образом для современной французской революционной школы, то я входил до некоторой степени в рассмотрение условий действительной умеренности и сдержанности ее в окраске, указывая, что вся сила не в том, чтоб избегать ее, а чтобы уметь ею распоряжаться; и что самые чистые и самые яркие цвета превосходно могут быть умеренно расположены, тогда как наиболее темные являются и наиболее резкими, и наиболее неуместными. Но было бы бесполезно печатать эту часть лекции без пояснительных иллюстраций.

Переходя к рассмотрению неумеренности и скромности при выборе даже сюжетов для ландшафта, я для контраста ссылался на спокойствие тёрнеровской гравюры «Река Грета, впадающая в реку Тиз».

70. Если вы хотите почувствовать всю сдержанность этого рисунка, зайдите сначала в мастерские и посмотрите на выставленные там обыкновенные хромолитографии; взгляните, как они искусственны с их Маттерхорнами, Монте-Розами, голубыми ледниками, зелеными озерами, белыми башнями, великолепными бандитами, романтическими крестьянами, или всегда искусными спортсменами и рыбаками в голландских костюмах, и посмотрите затем, чем довольствуется Тёрнер. Ему не нужны и не особенно нравятся Маттерхорны. Ему достаточно глинистого йоркширского берега в восемь или десять футов высоты. Он не поблагодарил бы вас, если бы вы ему дали все гигантские леса Калифорнии; он не заинтересовался бы ими, не был бы среди них и наполовину настолько счастлив, как здесь с прутиком дубка, который Грета пригнула между камней и который теперь, когда вода стала глубже, снова пытается выпрямиться и ускользнуть из засады.

Он не нуждается ни в башнях, ни в городах и довольствуется трехоконным деревенским помещичьим домом. Не нужны ему и блестящие бандиты. Смотрите! Вот черная, а вот и белая корова: чего же вам еще больше? И эта неторопливо падающая быстрина, тут прерывающаяся, чтобы обогнуть прудок, там пенящаяся, низвергаясь по рифу в шесть или семь дюймов вышины, неизмеримо важнее для него, чем колоссальное падение озера Эрио в озеро Онтарио, справедливо взятое Карлейлем за образец Ниагары нашего национального стремительного ???????? – безумия.