Испанские и португальские поэты - жертвы инквизиции
Шрифт:
Инквизиция хотела сделать приговоренного посмешищем толпы и пугалом для верующих. Однако среди «еретиков» находились люди, которые не только не считали эту трагишутовскую одежду оскорблением, но еще имели силу смеяться над ней и носить ее как лестный знак отличия.
В числе терминов инквизиционной юрисдикции десятки относятся к еретикам. По разным степеням, еретики объявлялись: затронутыми, отрицающими, отступившими, упорствующими, уличенными, нераскаявшимисяи отпавшими.Родственники осужденных объявлялись несостоятельнымии неправоспособными.
Священный трибунал заставлял детей выдавать родителей. К тому же в редких случаях ребенок не следовал за родителями в тюрьму. Целые семьи появлялись в аутодафе.
Нередко в протоколах процесса мы находим имя родственника приговоренных. Он упоминается как заключенный. Но вот в другом томе архивов он в свою очередь появляется уже как приговоренный к смерти, потом — как сожженный на костре.
Пронумерованные листки протоколов составляют серии, серии — связки, связки — каталоги, каталоги — тома. Разделенные на рубрики и колонны, страницы звучат именами и датами. Преступления, пытки, приговоры, казни следуют в торжественном однообразии. Колонны размножаются. Мы проникаем в лабиринт, где медленно раскручивается нить, мы запутываемся в клубке наказаний и мучений. Приговоренные мертвецы обращаются в статуи. Этот мир каменеет. В этом лабиринте припоминаешь стихи из «Критского лабиринта» Антонио Жозэ да Сильва:
Строенье сей мыслительной машины Украсили злой параллелью тени. Глубины сна и ужаса вершины.Инквизиция! То, что теперь кажется нам оперным парадом, еще два века тому назад было подлинной действительностью, повседневной жизнью.
Аутодафе являлись столь обычным празднеством и зрелищем, что в конце концов надоедали знатокам, казались слишком однообразными. Ауис де Гонгора [36] , поэт и священник, посвятил аутодафе, отпразднованному 4 июля 1632 г. в Гренаде, сонет, в котором сказывается ирония и в отношении бюрократов инквизиции, и в отношении их жертв. Он перечисляет обвиняемых и дела: «Пятьдесят бабенок из племени, которое нашло сухое местечко в море, два болвана, шесть богохульников, плохо выбритая тонзура монаха».
36
Луис де Гонгора-и-Арготе (1561 —1627). — Учился в Саламанкском университете. Сорока восьми дет от роду стал священником, был капелланом короля Филиппа III. Как поэт создал целую школу «культизма», изощренной поэзии, соответствовавшей зрелости эпохи Возрождения, расцвету испанского империализма, гуманистическим вкусам образованнейшей части дворянства и буржуазии. Перенес в испанскую поэзию приемы поэзии греческой, латинской и итальянской, ввел новые словообразования. Один его сонет написан на латино-испано-итальяно-португальском языке: первая строка каждого четверостишия — испанская, вторая — латинская, третья — итальянская, четвертая — португальская. Как казалось современникам, в своих изысканных образах, метафорах и гиперболах Гонгора намеренно усложнял и затемнял то, что называется смыслом. Заслужил прозвание «ангела туманов» или «князя темноты». Как в жизни, так и в стихах сказывается гордость и замкнутость Гонгоры. Известны его «Одиночества», сонеты и «Полифем», поэма в октавах, смелая своими гиперболами и метафорами, звучащая острой тоской. Среди поэтов, писавших в том же стиле, следует упомянуть Габриэля де Боканхеля. В числе врагов Гонгоры был знаменитый драматург Лопе де Вега, презрительно называвший его язык — latiniparla (латино- речь) и поэт Кеведо, осмеявший его в «La Culta latiniparla». Стиль Гонгоры известен и в наши дни под именем «гонгоризм».
Что касается казненных, «пятеро в изображении, только один во плоти были справедливо преданы огню», не без разочарования замечает он.
Кстати, в этом сонете поэт не забыл воспользоваться своим излюбленным приемом, заменяя понятия сложными образами: вместо того чтобы назвать евреев, он намекает на их переход через Красное море.
Все больше мы проникаем во мрак инквизиции, которая, изгнав из Испании и Португалии евреев и мавров, преследует марранов и морисков, вынужденных перейти из иудейства и мусульманства в католичество, чтобы иметь право остаться в этих странах и не быть уничтоженными. Впоследствии она будет преследовать их детей, внуков, правнуков и поздних потомков, родившихся уже католиками.
Но только невежды могли бы подумать, что страны, где застенки, дыбы, гарроты и костры являлись принадлежностью быта, что эти страны были только логовищами варварства.
Нет, для испанской и португальской литературы эта эпоха является временем небывалого расцвета. XVI и XVII века прозваны «золотым веком» Испании. В те времена Испания была могущественной страной с многочисленными колониями, она являлась столпом католического империализма. Испанское и португальское Возрождение создало первоклассные произведения в области поэзии, прозы, драматургии, живописи, скульптуры и архитектуры. Именно этой эпохе принадлежат Сервантес [37] , Кальдерон де ла Барка [38] , Лопе де Вега [39] , Гарсиласо де ла Вега [40] , Кеведо [41] — в Испании, Камоэнс [42] — в Португалии.
37
Мигель де Сервантес Сааведра (1547 — 1616). — Кроме «Дон-Кихота», написал «Назидательные новеллы» и комедии. В свою прозу вводил и стихи, как лирический и повествовательный элемент. Солдатом участвуя в Лепантском сражении (1571 г.), завершившемся победой испанцев и венецианцев над турками, потерял левую руку. Взятый в плен пиратами (1575 г.), провел в Алжире пять лет. Выкупленный из плена (1580 г.), жил в большой бедности. В Севилье дважды (1597 и 1602 гг.) подвергался тюремному заключению по финансовым делам.
38
Педро Кальдерон де ла Барка (1600 —1681) — с девятнадцати дет посвятил себя театру, написал 120 драм и немало аутос сакраменталес (см. прим. на стр. 202).
39
Лопе Феликс де Вега Карпио (1562—1635) — написал 2200 драм и аутос сакраменталес, из которых сохранилось 400. Говорил, что в 24 часа может сочинить сотню комедий. Современники прозвали его «фениксом гениев».
40
Гарсиласо де ла Вега (1503—1536) — лирический поэт; ввел в испанскую поэзию приемы и формы поэзии итальянской; прославился своими эклогами. Стихи в итальянском вкусе сочинял и его современник Хуан Боскан Альмогавэр (1495—1542).
41
Франсиско Гомес де Кеведо-и-Вийсгас (1580 — 1645). — Известны его сатирические стихи, сатирическая проза и нравоучительные произведения. За приписанную ему сатиру на короля был заключен в тюрьму и подвергнут изгнанию. Ему принадлежит стих:
Весь этот мир — тюрьма.Из его сочинений инквизиция вычеркнула все страницы, противные ее понятиям о приличии.
42
Камоэнс. — Как Сервантес и д’Обинье, Луис де Камоэнс (1525—1580) испытал много бед. В сражении в Марокко потерял глаз. Ранив одного аристократа, вызвал недовольство короля, был изгнан и отправлен в экспедицию в Индию. Это плавание послужило ему в его работе над «Лузиадами». Во время кораблекрушения ему удалось спастись вплавь и сохранить рукопись этой поэмы. Жил и умер в крайней нищете. Кроме «Лузиад», сочинил большое количество лирических стихотворений (сонетов, канцон и др.). В «Лузиады» входит эпопея плавания Васко да Гамы, открывшего морской путь в Индию. Подобно Вергилию, создавшему в «Энеиде» своего рода поэтическую историю основания Рима, Камоэнс хотел соорудить памятник португальскому мореплаванию: «Лузиады» — поэма моря. Лузин — португальцы. Луз — легендарный предок и вождь португальцев, как Эней — вождь римлян.
Не говоря уже о всем известных поэтах и прозаиках, эпоха Возрождения породила в Испании Луиса де Гонгора, этого испанского Маллармэ [43] , слишком ученого и темного для своих современников, учителя испанских и южно-американских поэтов нашего времени, излюбленного поэта Пикассо [44] .
В эту эпоху Возрождения Камоэнс, испробовавший все виды поэзии, открывший в «Луизиадах» целую панораму португальской истории и португальского империализма, в своих сонетах и лирических строфах предвосхитил нежность и меланхолию Верлена [45] . Так, с верленовским «Сплином», заканчивающимся стоном влюбленного, уставшего
43
Маллармэ, Стефан (1842—1898) — французский поэт-символист. Некоторые его стихотворения считаются образцами «герметической» поэзии, своего рода поэтическими ребусами. Был учителем современных ему поэтов и оказал влияние на целый ряд известных во Франции писателей. Продолжателем его традиций является наш современник Поль Валери. Влияние его сказалось также на немецких и русских символистах, в частности на Иннокентии Анненском и Вячеславе Иванове. На русский язык его переводили И. Анненский, В. Брюсов, В. Иванов, М. Волошин и др. В наше время влияние Маллармэ заметно еще на молодых французских поэтах.
44
Пикассо, Пабло (1881—1973) — испанский художник, живший в Париже. Один из основателей кубистической школы. Его ранние работы представлены в московских музеях.
45
Верлен, Поль (1844—1898) — французский лирический поэт. Создал образцы импрессионистской лирики. На русский язык его переводили И. Анненский, В. Брюсов, Ф. Сологуб и др. Любопытно отметить, что эпиграфом к одному сонету Верлен взял один стих из Гонгоры.
прямо связана горестная идиллия Камоэнса:
Излюбленного вечера прохлада. Зеленые тенистые каштаны. Рек продвижение через поляны. Где размышлений никаких не надо, Далеких волн прибой, чужие страны, В закатном воздухе холмов ограда. Последний топот согнанного стада. Птиц в нежной битве радостные станы, Все, наконец, чем это мирозданье В разнообразии нас одарило, Когда тебя не вижу, все— напрасно. Все без тебя— докучно и постыло, Я без тебя встречаю ежечасно, В великой радости— одно страданье.46
Et de tout fort de vous helas!
Небезынтересно отметить, что камоэнсовские «Луизиады» — около 9000 стихов — вышли из печати в 1572 году, именно в тот год, когда во Франции, в Варфоломеевскую ночь [47] , католики резали, топили и жгли протестантов-гугенотов [48] . Название этой ночи стало нарицательным на многих языках, а изображение ее сохранилось в первоклассных « Трагических поэмах» французского поэта-гугенота Агриппы д’Обинье, современника этих событий. Девять тысяч александрийских стихов д’Обинье являются своего рода хроникой религиозных войн во Франции и образцом противоинквизиционной поэзии для всех стран. Как известно, во Франции инквизиция официально не существовала в эту эпоху Возрождения, как ни стремились установить ее крайние элементы, объединившись в Лигу с кардиналом де Гизом во главе. [49] Однако еретиков, — не марранов и морисков, как в Испании, а гугенотов, — истребляли во Франции, в Англии и в других странах. В эту эпоху любовной лирике — мадригалу, элегии, идиллии — сладкозвучного Ронсара [50] и других представителей знаменитой «Плеяды» противопоставляется жестокий эпос Агриппы д’Обинье. Темы упоения жизнью неустанно борются в поэзии с темами насильственной смерти, от которой погибают не только отдельные личности, но и целые толпы людей, объединенных принадлежностью к одной религии или к одному племени.
47
Варфоломеевская ночь — с 23 на 24 августа (день св. Варфоломея) 1572 г. Среди гражданских войн между католиками и протестантами бывали периоды перемирия и сближения. Для укрепления мира при французском дворе отпраздновали свадьбу гугенота принца Генриха Наваррского (будущего французского короля Генриха IV) с католичкой принцессой Маргаритой де Валуа, сестрой правившего короля Карла IX. Вскоре после этой свадьбы, среди продолжавшихся увеселений при дворе короля, ударили в набат, и в Париже, в пять часов утра, католики приступили к избиению гугенотов, с которыми еще накануне вместе участвовали в празднествах. Резня продолжалась несколько дней как в столице, так и по всей Франции.
В Париже погибло до двух тысяч гугенотов, в провинции — около тридцати тысяч. Варфоломеевская ночь получила название «парижской кровавой свадьбы». В изложениях этих событий обычно отмечается, что мать Карла IX, Екатерина Медичи, стремившаяся удержать власть в своих руках, ревниво желала сохранить влияние на своего молодого слабохарактерного и неуравновешенного сына. Сначала она опасалась Гизов, католических предводителей, но, когда к власти пришел гугенотский вождь, адмирал Колиньи, советов которого слушался король, Екатерина решила натравить католиков на гугенотов. По преданию, она старалась внушить Карлу, что гугеноты вступили в заговор против него, что их замыслы необходимо предупредить. Ее нашептывания вывели Карла из себя. «Вы хотите их истребить, — воскликнул он, — так пусть же истребят их всех»!
48
...католики резали, топили и жгли протестантов-гугенотов. — Такого рода события происходили во Франции уже задолго до 1572 г. Один из первых погромов произошел в городке Васси за десять лет до Варфоломеевской ночи. Агриппа д’Обинье перечисляет в стихах побоища в Васси, Сансе, Ажане, Кагоре, Туре, Орлеане и других городах, называя предводителя католических фанатиков Шарля де Гиза «кровавым кардиналом», а город Санс, название которого означает по-французски рассудок, — «безрассудным»:
Кровавый кардинал со свитой иереев, Страшась, что голос жертв, их трепет и рыданье Из душ безжалостных исторгнет состраданье, — Как медным чудищем — лукавый Фаларид. Он медною трубой все вопли заглушит. Ты ж, безрассудный Санс, ты первый учишь Сену Жрать жертвы и жиреть, на водах строить стену, Мост новый воздвигать из груды этих тел. Здесь первый ряд из тех, кто первым полетел. Другие сброшены на них. Смерть удалая. Ты терла головы о головы; играя, Исследовала ты пронзенные тела: Вода ль входила в них, иль кровь из них текла? Но Тур затмил и Санс картиною позора. Здесь мчала и гнала неистовая свора, Звериною резней весь город осквернив. Ей ужаснулся бы и оснеженный скиф. Пылали небеса сияньем возмущенным, В них руку видели с кинжалом занесенным. Три сотни связанных и чуть живых, три дня Не евших ничего, из крепости, кляня. Толпа швырнула вон и тут же осудила: На берегу реки их, наконец, добила. Здесь в камень возгласы трагические бьют, Здесь за одно экю — ребенка продают. Была охвачена багрянцами пожара Когда-то светлая и чистая Луара, И Орлеан — сплошной пылающий дворец. Зажженный пламенем пылающих сердец!49
Во Франции инквизиция официально не существовала в эту эпоху... — Как мы уже упоминали, в XII веке инквизиции боролась на юге Франции, в Лангедоке, против «ереси» альбигойцев, получивших свое название от городка Альби. Постепенно подвергаясь ограничениям, инквизиция вскоре официально перестала существовать. Однако элементы ее мы находим в установлении «Огненных палат», в XVI веке (см. стр. 41 и прим. на стр. 204)
50
Ронсар, Пьер де (1524—1595) — французский поэт эпохи Возрождения. «Плеяда» поэтов, в которую, кроме него, входили дю Беллэ, Реми Бэлло, Жодэлль, Дора, Баиф и Понтюс де Тиар, стремилась обогатить французскую поэзию греческими и латинским формами. В эпоху, когда итальянская литература еще первенствовала в Европе, эти поэты, в особенности Ронсар и дю Беллэ, придали французскому языку нежность греческих идилликов и итальянских лириков. Их поэтику излагает трактат дю Беллэ «Защита и восхваление французского языка». Их работа оказала влияние и на поэтов XVIII и XIX веков, в частности на Андрэ Шенье, Теофиля Готье и Шарля Бодлера.
В пятой книге своих «Трагических поэм», озаглавленной «Цепи», Агриппа д’Обинье открывает целую панораму событий, связанных с Варфоломеевской ночью.
Охотник, птицелов, рыбак манил обманом [51] Зовущей самкою, удилищем, капканом В траву, силок и сеть, на острие и клей Доверчивую дичь и рыбу и зверей. И вот приходит день, день мрачный наступает, И судьбы на него, нахмуря бровь, взирают. Отмечен трауром, безумия предел. Который в ночь войти, вернуться вспять хотел, День среди наших дней, с печатью приговора, Отмечен красным он, краснеет от позора. Заря хотела б встать, заря, чей смуглый цвет Когда-то открывал блаженный райский свет; Когда сквозь золото малиновые розы Вдруг вспыхнут, знали мы: вот ветер или грозы, Заря, которой смерть дает мощь и убор: Жаровни адовы и пышущий костер. Принцессы прочь спешат от ложа, из алькова. Им страшно, но не жаль виденья гробового: Зарубленных людей, которых день в крови Послал за жизнию в гнездо сей лжелюбви, Твой, Либитина [52] , цвет, это твои владенья. Зубцы капканов ржой разъела кровь оленья То ложе— западня, не ложе— гроб и кровь, Так Смерти факел свой передает Любовь. . . . . . . . . . . . . . . . А Сена [53] гнусная бьет, бьет в свои ограды И века нашего несет глухие яды. В ней не вода, а кровь, свернулась в ней волна И под ударами лежит обагрена Телами; первые топить здесь начинают. Но их самих туда ж последними швыряют. Свидетели убийств, гранит и волн раскат Обсудят меж собой, кто прав, кто виноват. Мост, что когда-то был торговых дел оплотом. Теперь гражданских бурь стал скорбным эшафотом. Четыре палача! их лица— срамота, На них часть мерзости и ужаса мост'a. Твоя добыча, мост [54] , четыре сотни трупов. Лувр! [55] Сена хочет срыть гранит твоих уступов. А роковая ночь взалкала восемьсот, В толпу преступников невинного ведет. . . . . . . . . . . . . . . . . Пока по городу шла мерзкая работа, Лувр загремел, предстал котлом переворота. Теперь он эшафот. С карнизов и террас. Из окон на воду глядели в этот час. Но разве здесь вода? И дамы, встав с постели, Чтоб щеголей пленять, в волненьи сладком сели. Глядят на раненых, на красоту и грязь, Над этой мукою бессовестно глумясь. Дымится небосвод и кровью, и сердцами, Но лишь прически жертв— жаль зрительнице-даме... Нерон [56] , забавами увеселяя Рим [57] , Театров и арен мельканием пустым. Игрою в Бар-ле-Дюк [58] и цирком за Байонной, Блуа и Тюильри [59] , балетом, скачкой конной И каруселями, зверинцами, борьбой, Потехой воинской, барьерами, пальбой, Нерон велел свой Рим пожаром в пепл развеять; Был хищному восторг заслышать и затеять Толп обезумевших многоголосый вой, Глумиться над людьми и мукой роковой. . . . . . . . . . . . . . . . . Карл [60] в ужас приводил своим пылавшим взором Двух принцев-пленников [61] , подавленных позором; Надежды их лишал, и был им ясен рок: Лоб угрожающий— раскаянья далек. Но, гордый, побледнел и на глазах у пленных Забыл презрение своих гримас надменных, Когда дней через семь вскочил в полночный час, Домашних разбудив: сквозь сон его потряс Мрак, воем голося, таким стенящим лаем. Что государь решил: срок бойни нескончаем, И после всей резни, законных трех ночей. Бунт подняли теперь те банды сволочей! Повсюду разослалон тщетные охраны, Но отклик шлют ему на окрик лишь туманы. Ночей двенадцать он дрожит, и дрожь берет Сердца свидетелей, приспешников, и вот День безрассудному предстал, внезапно страшен: Чернеют вороньем вершины луврских башен. Екатерине— смех: притворщица черства [62] ; Елизавете— скорбь [63] : лежит полумертва. Исовесть подлая владыку до кончины [64] Грызет по вечерам, в ночь ропщет, и змеиный Днем раздается свист, душа ему вредит. Себе самой страшна, себя самой бежит. . . . . . . . . . . . . . . . . . Следит внимательный угрюмый соглядатай За теми, в чьих глазах нет ярости заклятой. Везде мушиный слух незримо стережет, Не выдаст ли души неосторожный рот. . . . . . . . . . . . . . . . . . И сотни городов с их лицемерным ликом Распалены резней, в неистовстве великом. Ночь та же потрясла и тем же город Мо [65] . Еще развлекся он, и вот его клеймо: Шестьсот утопленных, и с ними в общей груде Жен обесчещенных тела вздымают груди. Необычайная, Луара тяжко бьет В подножье города: он тысячу шестьсот Кинжалом заколол и пачками связал их, И в Орлеане [66] все лежат в дворцовых залах. Мой утомленный дух приговоренных ряд Увидел: донага раздетые стоят. Так ждут они два дня, чтоб вражеская сила Их от голодных мук, убив, освободила. И вот на помощь им приходят мясники, С локтями голыми, убийства знатоки, Вооруженные ножами для скотины. И жертв четыреста легло, как труп единый.51
Охотник, птицелов, рыбарь манил обманом... — Резня гугенотов была приурочена ко времени празднеств в честь свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты Валуа.
52
Либитина — италийская богиня смерти.
53
Сена разделяет Париж на две части: «правый» и «левый» берег.
54
Твоя добыча, мост... — В Париже, на Сене множество параллельных друг другу мостов.
55
Лувр — в то время королевский дворец в Париже, на берегу Сены.
56
Нерон — римский император I века н. э. По преданию, из желания полюбоваться величественным зрелищем, велел зажечь Рим и, глядя на пожар, играл на лире и сочинял стихи. Имя Нерона Агринпа д’Обинье дает Карлу IX, опять намекая на гибель гугенотов среди увеселений католиков.
57
Рим — в данном случае Франция.
58
Бар-ле-Дюк, Байонна, Блуа — старинные города во Франции.
59
Тюильри — Тюильрийский дворец и Париже. Был построен на месте черепичных заводов, отсюда его название (Tuileries).
60
Карл IX (1550—1574) — вступил на престол десяти лет от роду. За четырнадцать лет его царствования во Франции произошло четыре гражданских войны между католиками и гугенотами. Однако незадолго до Варфоломеевской ночи (1572 г.) он благосклонно относился к гугенотам и, приблизив к себе их вождя, адмирала Колиньи, как будто хотел последовать его совету начать войну против католической Испании, в союзе с Англией и другими протестантскими государствами. Агриппа д’Обинье изображает его страстным и жестоким охотником на зверей и охотником на людей: ему приписывалось личное участие в истреблении гугенотов в Варфоломеевскую ночь.
61
Двух принцев-пленников... — гугеноты Генрих Наваррский (впоследствии французский король Генрих IV) и Генрих I, принц Кондэ. Оба они отреклись от протестантства в пользу католичества, и это спасло их в Варфоломеевскую ночь. Впоследствии Генрих Наваррский отрекся от католичества и, став во главе гугенотов, долго безуспешно осаждал Париж, притязая на французскую корону. Наконец, он произнес знаменитую фразу: «Париж стоит мессы» и опять стал католиком, после чего был признан королем. Предания изображают его благодетелем народа, но история установила многие его тиранические поступки. Однако в отношении гугенотов он вел себя либерально: издал Нантский эдикт о веротерпимости (1598 г.).
62
Екатерине — смех: притворщица черства... — Екатерина Медичи (1519—1589), мать Карла IX, была регентшей, пока сын был малолетним. Эта католичка была так же равнодушна к религии, как гугенот Генрих Наваррский. Она всячески лавировала между католической и гугенотской партиями, боясь усиления и той и другой. Агрип-па д’Обинье дает ей такие эпитеты, как «сомнительная мать» и «сводница» своих сыновей.
63
Елизавете — скорбь... — Елизавета, жена Карла IX, дочь германского императора Максимилиана II, сочувствовавшего протестантам.
64
И совесть подлая владыку до кончины... — Карл IX умер через два года после Варфоломеевской ночи. Ему было всего двадцать четыре года.
65
Мо (Meaux) — старинный город к востоку от Парижа.
66
Орлеан — старинный город в центре Франции, на реке Луаре.
Между тем католичество пыталось проникнуть во все поры молодого тела Испании и Португалии. [67] Сколько аутос сакраменталес [68] (autos sacramentales) сочинено было поэтами по заказу церкви!
Конечно, многие испанские писатели сами являлись пламенными католиками, мистиками, прелатами, но в некоторых любовь к эллинской древности боролась с верой в казенную церковь.
67
Между тем католичество пыталось... — К этой эпохе относится возникновение ордена иезуитов, основанного Лойолой. Иниго Лопес де Ренальдо Лойола (1491—1556) начал с военной карьеры. Раненный в сражении в обе ноги и охромевший, вынужден был отказаться от воинской славы и возмечтал создать «Христову милицию». Тридцати трех лет от роду он занялся изучением философии и богословия. Вероятно, подозревая в нем реформатора, инквизиция следила за ним. Дважды он был арестован. Наконец, после многих неудач и скитаний, он достиг своих целей. Воинствующая церковь получила новое орудие: папа особой буллой утвердил устав ордена Иисуса (т. е. иезуитов). Проповедуя слепое повиновение церкви, иезуиты стремились опутать своими сетями не только Испанию, но и все страны. Об этом в своих «Трагических поэмах» сетует Агриппа д’Обинье:
Когда бы мог ты знать, как это знаю я!
Повсюду короли и принцы и князья
Уже отравлены, запятнаны престолы
Глухими ядами поборников Лойолы.
О Польша, Австрия, Норвегия, Москва!
Что вас от гнусного избавит торжества?
68
Аутос сакраменталес — духовные пьесы символического и аллегорического характера, сопровождавшиеся народными шествиями. Исполнялись в дни больших празднеств и заказывались таким поэтам, как Кальдерон де ла Барка и Лопе де Вега. В течение 37 лет Кальдерон поставлял их к празднику тела Христова. Это был своего рода социальный заказ эпохи католической государственности, В число действующих лиц этих пьес входили евангельские и библейские герои, а также олицетворения различных пороков и добродетелей.
Являлся ли этот гуманизм тоже своего рода мистикой, или же его можно рассматривать как возмущение против полицейской религии? Как бы то ни было, он следовал латинской традиции, по которой Аполлон сопоставляется с Христом, а Венера — с девой Марией.
Само собой разумеется, испанские и португальские интеллигенты еврейского происхождения, так называемые «новые христиане», входили в число культурных людей того времени, подвергшихся этим влияниям. Но если их христианские собратья, «старые», «настоящие» христиане находились во власти этой двойной любви, колебались между «святой» католической верой и греческой мифологией, то некоторых евреев раздирала тройная любовь — к Испании, их мачехе, к Греции и к Библии.