Испанские и португальские поэты - жертвы инквизиции
Шрифт:
Единение жизни и смерти обнаруживается и в стихах Самуэля де Красто, посвященных памяти Альмейда Берналя.
Одно из его четверостиший служит вступлением к длинному стихотворению Ионы Абарбанеля [78] , в котором каждое десятистишие заканчивается одной из четырех строк Красто. Абарбанель начинает следующими стихами:
Простертый в черной темнице, В этом аду для живых.78
Иона Абарбанель (по-испански Хона Абарбанель) — сын врача Иосифа Абарбанеля и потомок ученого Исаака Абарбанеля, не по прямой линии. Его жизнь нам неизвестна. Он посвятил сожженным Берналям множество стихотворений в сборнике «Славословий».Написал элегию на смерть Исхака де Кастро Тартаса. Перевел на испанский язык Псалмы Давида.
Поэты-марраны выработали особую метафорическую и мелодраматическую терминологию для всех элементов этой трагедии. Инквизитор упоминается под именем Плутонова служителя,католики прозваны идолопоклонниками,испанцы — идумеями,испанский фанатизм — идумейским бредом и жестокой гордыней Немврода.Как известно, протестанты называли Рим Вавилоном и давали католикам названия в том же роде.
Хотя Баррьос не принимал участия в сборнике этих «Славословий», он сочинил множество других панегириков. Один сонет он посвятил «Доблестной твердости Томаса Требиньо де Собремонте [79] (alias Исхака Израэля), родом из Руисеко, после четырнадцатилетнего тюремного заключения претерпевшего огненную смерть в городе Мексико», другой сонет — казни Диэго де Асенсьон [80] , заживо сожженного в Лиссабоне. Кроме того, Баррьос сложил панегирики в честь Авраама Атиаса, Иакова Родригеса Касареса и Ракэли Нуньес Фернандес, заживо сожженных в Кордове в 1655 г. (Ракэли он посвятил два длинных стихотворения). В своих стихах он упоминает в числе казненных еще Тамару Баррокас, заживо сожженную в Лиссабоне, Исхака де Кастро Тартаса, заживо сожженного в Лиссабоне в 1647 г., двух Берналей и других.
79
Томас Требинъо де Собремонте — см. прим., стр. 181. Мексиканская инквизиция: Леонора Мартинес — см. выдержки из сообщения об аутодафе в г. Мексико (стр. 153).
80
Диэго де ла Асенсъон (наст, имя — Дон Лопе де Вега-и-Аларкон) — дворянин и потомок «старых христиан», монах, известный под именем Диэго де ла Асенсьон, отрекся от католичества и перешел в иудейство, приняв имя Иегуда Крейенте. Как Баррьос, так и поэт Давид Есурун, посвятивший Диэго португальский сонет, сравнивают его, конечно, с фениксом. Его смерти посвятил стихи и Антонио Энрикес Гомес. Жизнь других упоминаемых здесь марранов нам неизвестна.
Этому потоку религиозных стихотворений мы противопоставляем прекрасный стих Альфреда де Виньи [81] :
Вздыхать, стонать, молить— равно есть малодушье! [82]Приходится пожалеть, что в эпоху религиозных войн, когда под пытками погибали гугеноты и мориски, — авторы «Славословий», культурные и одаренные люди вынуждены были противопоставить фанатизму инквизиторов другой фанатизм, чуждый нашему времени.
81
Де Виньи, Альфред, граф (1797—1863) — французский поэт, прозаик и драматург эпохи романтизма; для его творчества характерно чувство горечи и безнадежности.
82
См. его же стихи:
Принять отсутствие и отвечать молчаньем На вечное молчанье божества.(Перевод В. Брюсова)
Но остается фактом: в своем сопротивлении полицейской церкви некоторые марраны имели силу отказаться от жизни.
Конечно, надо «свернуть шею красноречию» [83] этих писателей. К счастью, в некоторых стихах есть и нечто другое: это подлинная тюрьма. Порожденные инквизицией, некоторые образцы этой поэзии звучат сильно (замки и засовы лязгают в октавах Авраама Кастаньо и И. Аба [84] ).
83
.надо «свернуть шею красноречию»... — «Схвати красноречие и сверни ему шею», из стихотворения «L' art po'etique» Верлена.
84
Авраам Кастаньо и И. Аб. — Их жизнь нам неизвестна. По-видимому, они жили в Амстердаме. У первого — португальская фамилия. Фамилия второго обозначает месяц аб (по древнееврейскому летосчислению), в котором был разрушен соломонов храм. Есть ли это псевдоним или сокращение фамилии Абоаб?
За несколько десятков лет до появления «Славословий» другой враг инквизиции произнес огненные слова. Гугенот Агриппа д’Обинье сложил свои «Трагические поэмы». Казни протестантов во Франции и в Англии, в подробностях описанные Агриппой, не отличаются от казней марранов.
Наказания и муки ада, которыми поэт грозит инквизиторам, задуманы в дантовском вкусе.
Ты, Белломонт, воздвиг свой ад, жаровни жег. Твоя игра— процесс, и твой дворец— острог. Застенок— кабинет, веселия— геенны. Во мраке погребов, где извивался пленный, Любуясь пыткой, ты пред жертвой ел и пил. Из этой камеры ты шагу не ступил. День поздно рассветал, ночь рано приходила, Казалось палачу. Кончина утолила Его желание медлительно пытать. Суровая, она является как тать. И огнь к его ступне подходит в наказанье. Бесчувственный к слезам, сам чувствует страданье. Он молит об одном: чтоб огнь, жестокий змей. От ног до сердца путь закончил поскорей. Сей путь медлительней работы трибунала. И огненная смерть все члены покарала. Убийств желавший, сам неспешно умерщвлен, Сожжений жаждавший, сам медленно сожжен. За тот же грех пришел такой же час расплаты. Огнем пылал Поншэр, вождь Огненной палаты [85] . Отмщение дымит горящей головней. Изобретательно, меж сердцем и ступней, Смерть строит семь жилищ, ведет свою осаду. Окопы роет в нем, и вот предстали взгляду Куски и части ног, семь диких крепостей. Мучитель претерпел семь огненных смертей. Епископ Шателэн, под холодом почтенным Скрывал дух бешеный, в пыланьи неизменном. Без гнева он пытал огнем, зубцами пил. Он десять тысяч жертв бесстрастно умертвил. Смиренный на словах, гордец с лицом тихони Судил перед костром, жрец хладных беззаконий. Полтела у него обледенело льдом. Полтела у него обуглено костром. Суда и мщения суровые скрижали, Погрязшим в мерзости вы, наконец, предстали. Кресценций Кардинал! [86] чернее всех угроз, Казалось, за тобой шел погребальный пес. Его прогнать нельзя. Его узнал ты скоро. В твоей душе, во дни Тридентского Собора [87] , Он лаял бешено. Пес, черный демон твой. Тебе неведомый, с лукавою душой, Пес возвестил тебе час казни неизбежной. И вот недуг в тебе открылся безнадежный. С тех пор не покидал тебя тот пес лихой. Недуг стал смертью, смерть— отчаянной тоской.85
Поншэр, вождь Огненной палаты. — Поншэр — архиепископ Турский.
Огненные палаты (Chambres Ardentes) — учрежденные около 1536 г. чрезвычайные трибуналы, приговаривавшие еретиков к сожжению. Первоначально так назывались трибуналы, установленные для разбора дел государственных преступников знатного происхождения.
86
Кардинал Кресценций — председатель Тридентского собора. Сошел с ума.
87
Тридентский Собор (1545—1563) — подтвердил и установил ряд догм католического вероисповедания. Целью его было поддержать единство католической церкви. Он назван по имени тирольского города Триента, где происходили заседания.
Отзвуки Ювенала [88] , Данта и библейских пророков раздаются в «Трагических поэмах» Агриппы. Они повторяются в испанских «Славословиях».
Не без однообразия, некоторые стихи звенят, как цепи. Тюрьмы, темницы, застенки, подземелья, трибуналы, пытки и казни составляют длинную вереницу мучений в дантовской панораме, которую открывает нам Агриппа. Тюрьмы, дыбы, костры появляются в испанских, португальских и латинских стихах марранов.
Так, задушенные и заживо сожженные, друзья и родственники воспеваются в славословиях, одах, панегириках и элегиях оставшимися в живых.
88
Деним Юний Ювенал — латинский поэт-сатирик I—II века н. э., восстававший против пороков Рима времен упадка. Его гражданская поэзия служила образцом для поэтов до XIX века включительно.
Заключенные в тюрьму, подвергнутые пыткам, вынужденные бежать, некоторые поэты едва не погибли сами. Новые Лазари, они выходят из гроба и возвращаются к жизни. Но в каком виде!
Не узнаю себя сам. Глядясь в мои отраженья,говорит Давид Абенатар Мэло, чудом выйдя из подземелий инквизиции.
В этом веке в Испании, как припев, раздается четверостишие из знаменитой кальдероновской драмы «Жизнь есть сон»:
Эта глушь, где всем конец, [89] Где в печали гробовой Я живу, скелет живой, Я дышу, живой мертвец, [91]Душевное напряжение этого времени слишком велико, чтобы не разрядиться крупным событием. В этот век, когда люди всех исповеданий так легко верят в своих богов и умирают за них, некий восторженный юноша, Саббатай Цеви, объявляет себя «Мессией». Этот смирниот, обладавший, по словам историков, необыкновенным очарованием и слагавший еврейско-испанские песнопения, выпускает манифест, в котором обещает всем евреям освобождение от страданий. Он уничтожает посты. «Возрадуйтесь!» — приказывает он. И вот общие пляски, празднества, пиры, оргии охватывают Голландию, Турцию, Египет, Италию, Германию, Марокко. Наступает апокалиптический год: христиане тоже начинают верить в близость невероятных событий и в приход сверхчеловеческого существа. Сам Спиноза интересуется саббатеянством.
89
Эта глушь, где всем конец... — из монолога Сехисмундо, королевского сына, заточенного в пустынной местности отцом, которому астрологи предсказали жестокость его наследника.
91
Новый «мессия» хочет свергнуть турецкого султана с престола. Но султан не так глуп. Остерегаясь выставить Саббатая мучеником, он объявляет, что готов уступить ему трон, если претендент действительно окажется сверхчеловеческим существом, нечувствительным к стрелам и пулям. В противном случае Саббатай должен отречься от своей веры и перейти в Ислам. Тогда он получит хороший пост турецкого чиновника. Поиграв немного в Христа, лже-Мессия принимает мусульманство. Его пламенные последователи говорят, что турком стала только его тень, а сам он невидимкой спасся, другие заявляют, что он изменил только для того, чтобы пасть возможно ниже и затем встать с торжеством победителя. Но их Мессия не побеждает. Поклонники Саббатая брошены на произвол судьбы. Некоторые из них следуют примеру своего главы и переходят в ислам. Потомки этих неомусульман, известные под именем саббатеянцев или денмэ, в наше время еще живут в Салониках, Смирне [92] и Константинополе. Они сохранили свои обряды и песни.
92
Смирниот (греч.) — уроженец турецкого города Смирны.
Между тем в Португалии машина инквизиции пожирала тела, захваченные ее зубцами.
И здесь, хоть и меньше, чем в Испании, мы находим писателей среди жертв инквизиции.
Родом из Лиссабона, Иегуда Абарбанель, по прозвищу Леон-Еврей или Леон-Врач, представляет тип еврейского ученого времен Возрождения. Врач, философ, советник королей, сочинивший по-итальянски свои знаменитые «Диалоги о любви» [93] , а по-древнееврейски — стихи, этот двуязыкий писатель интересует нас скорее как человек, брошенный в ужасы инквизиции, которая наносила сильнейшие удары евреям именно в эту эпоху. Изгнание иудеев из Испании и Португалии, насильственное крещение «еретических» детей непосредственно затронули этого эрудита, который в другое время спокойно занимался бы неоплатоновской философией.
93
Диалоги о любви — плод эрудиции и образец схоластики — в свое время имели большой успех. Это сочинение упоминали Монтэнь, Сервантес и Ронсар. У Абарбанеля были и поклонники и враги. В своих любовных стихах Ронсар высмеивает «Леона-Еврея» и намекает на еврейский обряд обрезания:
Хитрец, мошенник, враль, вы неустанно лжете, Отрезав кожицу от вашей крайней плоти, Обрезали при сем вам сердце и любовь!В «Дон Кихоте» Сервантес упоминает «Диалоги» как известное итальянское сочинение. По словам Сантино Карамелла, итальянского ученого нашего времени, испанские и португальские поэты, и среди них Камоэнс, также читали и любили Абарбанеля. Переведенные на испанский язык историком Гарсиласо де ла Вега эль-Инка «Диалоги» были запрещены цензурой инквизиции в Испании.
В наше время «Элегия о времени» волнует нас больше, чем длинные «Диалоги» между Филоном и Софией. «Диалоги» — только ловко сотканная мертвая паутина. «Элегия» — живая израненная плоть.
Впервые «Элегия» была напечатана по рукописи ученым Кармоли (Carmoly) в 1857 г. В вольном переводе на итальянский язык, белыми стихами, она появилась как дополнение к книге «Dialoghi di Amore», с предисловием и примечаниями Сантино Карамелла (Bari, 1929). Пользуясь этим итальянским текстом, я переложил «Элегию» на французский язык в моей книге «L’Inquisition» (Edition Rieder, Paris 1934), сократив поэму, но сохранив синонимические образы и анафоры. Подлинник перегружен повторениями мыслей и образов, вариациями на одну и ту же тему. Но его длинноты соответствуют как общевосточному стилю повествования (это своего рода арабские письмена), так и духу времени. Вспомним, что в XVI и XVII веках авторы и читатели любили длиннейшие поэмы. Камоэнс и Агриппа д’Обинье также злоупотребляли длиннотами.
Сын Исаака Абарбанеля, знаменитого еврейского ученого и министра, возведенного в княжеское достоинство при португальском короле Альфонсе V, Иегуда родился между 1460 и 1465 годами, незадолго до установления инквизиции. Как и отец, он получил превосходное для того времени образование и стал знатоком в области греческой и арабской философии, схоластики и медицины.
Среди заговоров и переворотов при королевских дворах, Абарбанели жили между славой и гибелью. После смерти Альфонса V, покровительствовавшего Исааку, новый король Жоан II стал их преследовать. Подозреваемый в участии в заговоре грандов против короля, Исаак вынужден был бежать из Лиссабона в Севилью, куда вскоре приехали к нему три его сына: Иегуда, Иосиф и Самуэль. Абарбанели поступили на службу к испанскому королю. В царствование Фердинанда Католического Исаак состоял советником, а Иегуда — врачом при короле и королеве. В эти годы Иегуду уже звали Леон: это имя было не так ненавистно благочестивым католикам, как Иуда. К тому же в библии символом колена Иудина являлся Лев, по-латыни Лео (Leo), пo-испански Леон (Leon).