Испытание добром (сборник)
Шрифт:
Больным? Глупость! Для них важно, чтобы кто-нибудь был на моем месте. Вот и все. Может, я нужен Наталье Бильц? У нее такая красивая улыбка, и голос красивый, но вся красота ее застывшая, холодная, и сама она как мертвая. Она молода, хороша собой и хитрая, расчетливая. Когда же прекратится этот бесконечный дождь?! На прошлой неделе Наталья приглашала к себе. Представляю все загодя — умные разговоры за бутылкой хмельного боро о призвании медика и о проблемах современной медицины, но за всем этим — единственное стремление: завладеть ключиком от сердца профессора. Сама похожа на куклу и думает, все живут и мыслят подобно ей, по кукольным законам. Марта…
Да, когда-то все было иначе… Холодный дождь, как взгляд Натальи Бильц… Холодный взгляд… А у меня разве теплый взгляд? Теплый взгляд бывает, когда любишь… А что такое любовь? Я лично всегда прислушивался лишь к голосу разума. А в чем любовь? Может, страсть, вдохновение не запрограммированные никем, даже самим собой?»
Ему вдруг захотелось заплакать и рассмеяться одновременно.
Но профессор Завира не мог сделать ни того, ни другого, горло перехватили спазмы.
Монотонно шумел дождь.
Навстречу Григорию Завире приближалась мужская фигура под голубым куполом зонта. Мужчина шел медленно, съежившись и глядя себе под ноги. Уже не молодой, как и Завира. Они поравнялись, и профессор неожиданно для самого себя остановился:
— Простите… — произнес тихо, чувствуя непреодолимую потребность поговорить, но умолк, не зная с чего начать.
Угрюмый мужчина остановился, пониже опустил прозрачно-голубой купол над головой, чтобы дождь не попадал на лицо. Капли набросились на его плечи, но вынуждены были стекать по водоотталкивающей ткани костюма.
— Простите, у вас… не найдется диктофона?
— К сожалению… — попробовал улыбнуться мужчина.
Завире ничего не было нужно. Но неведомая сила удерживала его и побуждала говорить. Мужчина, казалось, тоже никуда не торопился.
— А платка… Простой платок вы не могли бы мне дать? Вытереть лицо… Этот проклятый дождь.
Мужчина достал из кармана небольшой полотняный платок и протянул его Завире. Платок мигом намок под дождем.
— Пожалуйста…
Профессор вытер лоб мокрым полотном, вернул платок хозяину:
— Благодарствую… Очень вам признателен…
— Возьмите его себе, возьмите, право… — По всему было видно, человеку приятно, что к нему обратились с неожиданной просьбой.
Они еще немного постояли, глядя друг на друга.
Обоим хотелось поговорить, обменяться хоть парой-другой слов, но, будто не решившись, разошлись молча.
Профессор шагал по улице, и голову сверлила мысль: он попрошайничал. Профессор Завира попрошайничал.
Ему, как и каждому, теперь все доступно — не говоря уже о пище, питье, диктофонах и платках…
А он попрошайничал и чувствовал от этого удовлетворение.
Мало того, ощущал наслаждение от живого слова и незапрограммированного прикосновения живого существа, наслаждение от чьего-то искреннего желания помочь незнакомому человеку вне всяких планов и программ, помимо научных обоснований и философских постулатов.
Шел, держа в кармане мокрый платок того человека, а рядом лежал сухой — его собственный. В боковом кармане плаща чувствовал вес своего диктофона. Понимал ненормальность своего поведения, однако улыбался удовлетворенно и утешал себя: «Это все от того, что живу в одиночестве… Но ведь я еще не стар!»
«Дорогой Дасий!
Извини за предыдущее письмецо. Но… Тебе понятно, что означает для меня проблема гелиобульерных установок. Я все еще никак не могу серьезно воспринять твое предупреждение, но не хотелось бы и пренебречь им. Пожалуй, действительно следует создать комиссию, чтобы раз и навсегда убедиться в безопасности мощных бульеров. В ближайшее время я вылетаю к вам, в Белоозеро. Подготовьте для меня максимально исчерпывающий материал, так или иначе касающийся воздействия моей «Юлиоры» на вашу жизнь.
До встречи.
Поначалу белый конь казался просто белым пятном на коричневой нитке тропы, протянувшейся по горному хребту среди буйного разнотравья. Белый конь был еще далеко, но все ждали его, знали, вот-вот послышится топот копыт и покажется его белая грива, растрепанная ветром, а затем все увидят его красивое тело, его запыхавшуюся морду с черной звездочкой на лбу, и его настороженные уши на фоне голубого-голубого неба без единого облачка. Белый конь приближался.
Уже четко были видны его очертания. Тропинка извивалась серпантином, и конь поворачивался то левым, то правым боком. Ярко светило солнце, наполняя все окружающее сочными красками лета. Белый конь на мгновение скрылся в высокой траве на последнем изгибе тропы и вылетел вновь из желто-зеленого моря совсем рядом: красивый, казалось, улыбающийся, долгогривый.
Громко заржал, словно радуясь чему-то, и взвился на дыбы, показывая людям свое лоснящееся брюхо в лучах теплого ласкового солнца.
— Пойдем, — сказал Арлен, — сейчас начнется дождь.
— Гроза, — тихо возразила Ольда и крепко сжала Арлену ладонь.
Конь на экране опять заржал. Где-то вдали ему ответил другой, или обычное эхо раздробило, размножило его голос. А сильный ветер трепал его белую гриву.
— Пойдем.
— А потом, после грозы, снова будет солнце, ну, пожалуйста, Арлен… И мокрый конь — так смешно…
Они вышли из кинозала после окончания фильма.
Вечерело. Дождь шел сильный, частый, почти без ветра.
— Твои родители дома? — спросил Арлен.
— Не знаю. Отец, должно быть, пишет, а мама, скорей всего, на работе, — ответила Ольда отчужденно и бесстрастно, как о чужих и безразличных для нее людях.
Подняла воротник серого плаща:
— А чего это вдруг ты о них?..
— Да нет, я просто так…
Арлен раскрыл большой зонт, по нему споро забарабанили дождевые капли. Ольда юркнула под оранжевый купол, прижалась к Арлену.
— Пошли опять ко мне, — предложил он.
— К тебе?
— Конечно. Мой отец, даже если он дома, к нам и не заглянет. Он у меня молодец, ты же знаешь…
«Уважаемый председатель всемирного совета!
По неподтвержденным, данным энергетическая установка «Юлиора» негативно воздействует на жизнедеятельность людей и биокиберов.
Просим организовать комиссию для изучения этого влияния.