Чтение онлайн

б) Но эти учения не выдерживают критики, если их рассматривать со стороны соответствия действительной жизни народов. Хотя нельзя вовсе отвергать договорного начала в образовании государств, но оно всегда играло тут самую ничтожную роль. Что же касается той статьи договора, по которой будто бы человек не предоставлял другим права на свою жизнь, такой статьи никогда не существовало ни писанной, ни подразумеваемой. Нужно совершенно забыть целые тысячи лет жизни народов, чтобы решиться утверждать, что жизнь человеческая свята и ненарушима. Не говоря уже о войнах, — этот предмет нас не касается, — заглянем в историю уголовного права, отнимающую почти всю жизнь человечества, за исключением самого незначительного сравнительного периода времени. Бесчисленные и многообразные казни за религиозное и политическое разномыслие, сожжение сотен тысяч ведьм, смерть за легкие вины — вот документы, свидетельствующие о степени ненарушимости жизни человеческой. Не подлежит, наконец, сомнению, что никогда кровь человеческая не лилась обильнее в виде наказания, как в те времена, к которым так любят обращаться учители ненарушимости жизни человеческой, — когда человек находился в первобытном состоянии, т. е. был дик и груб. И вот почему вся аргументация, основанная противниками смертной казни на подобном фундаменте, представляется слабою и нелепою; потому-то и защитники смертной казни одержали над ними в этом пункте совершенную победу.

в) Если, однако ж, учение о ненарушимости жизни человеческой не подтверждается ни прошедшею, ни настоящею жизнью народов, это еще не означает, чтобы оно было противно природе человека и, следовательно, неосуществимо. Напротив, с тех пор, как оно явилось на свет Божий, оно имеет уже свою, хотя и скудную, историю. Выше было сказано, что оно вызвано было новыми потребностями, совершенно противными тем, которые поддерживали такую низкую цену на жизнь человеческую. С тех пор уважение к жизни человеческой значительно возросло, а вместе с тем крепнет надежда на возможность осуществления в системе наказаний учения о ненарушимости жизни человеческой. Подтверждением всему этому служит постепенное изгнание, в течение последних полутораста лет, смертной казни из европейских и американских кодексов, громадное уменьшение в действительности количества смертных экзекуций в Европе и Америке, все более и более возрастающее нерасположение европейского человека к отнятию жизни у преступников. Если в жизни народов есть движение вперед, то нет сомнения, что идя тем путем, которым они до сих пор шли, они дойдут до полного изгнания смертной казни и вместе с тем до признания ненарушимости жизни человеческой даже в лице преступника. Этого-то не хотят замечать защитники смертной казни. С ними может случится то же самое, что с их противниками: те, увлекшись идеалом будущего, забыли все прошедшее и построили здание на воздухе; эти, устремляя свои взоры только в прошедшее, могут потерять под собою почву настоящего, которое — что шаг вперед, то оказываешь больше уважения к жизни человеческой.

г) Сравнение общества, карающего смертною казнью убийцу, с честным человеком, убивающим того, который на него нападает, есть сравнение фальшивое, натянутое и неверное. Общество в отношении к преступнику находится совершенно в другом положении, чем лицо, подвергшееся нападению, в отношении к нападающему. Если это лицо не убьет своего противника, оно само может лишиться жизни; оно поставлено в такое крутое положение, в котором общество есть единственный исход для сохранения собственной жизни. Если бы даже был другой идеальный исход, время так коротко, подвергшийся нападению находится в таком ненормальном положении, что ему рассуждать некогда, и остается единственное спасение — убить своего противника. Не так поставлено современное государство к преступнику и, в частности, к убийце. Преступник, как бы тяжко ни было его преступление, слишком слаб и ничтожен по своим силам в сравнении с государством; захваченный преступник уже не опасен государству, само преступление, как бы тяжко оно ни было, будучи исключительным явлением в нормальной общественной жизни, не ставит в опасность существования государства. Как поступить с преступником, какими способами сделать его безвредным на будущее время?.. Для решения этого вопроса государство имеет и время, и независимость духа; совершенно в его власти, не прибегая к крайнему средству — смертной казни, — ограничиться отнятием у преступника свободы. Возражение, что лишенный свободы убийца может убежать и совершить новые убийства, лишено серьезного основания. Большинство самых тяжких преступников, особенно убийц, совершают преступление не по ремеслу, а в минуту данной настроенности, под влиянием известных обстоятельств, так что для совершения нового подобного преступления нужно предположить возобновление того и другого, а это в большинстве случаев дело немыслимое; подобные преступники, по совершению преступления, нередко приходят к сознанию тяжести своего преступления. Притом же от государства зависит сделать тяжких преступников совершенно безвредными посредством строгого содержания их в таких тюрьмах, из которых бы они не в состоянии были бы уйти.

д) Считают смертную казнь необходимою для защиты порядка нравственного. Но почему только смертная казнь может защищать этот порядок, а не тяжкое тюремное заключение? Очевидно, на этот вопрос не может быть специального ответа, а разве — общие фразы или ссылка на то, что так принято, так всегда считалось. Если под нравственным порядком разуметь известный строй общественный, то очевидно, что наказание вообще и без смертной казни, наряду с многими другими общественными учреждениями, действительно способствует защите этого порядка. Но если под нравственным порядком разуметь собственно убеждения, ту внутреннюю деятельность человека, которая незрима для глаза, но которая составляет источник деятельности, то здесь смертная казнь и бессильна, и не нужна, и даже опасна. Бессильна, как всякое грубое физическое средство, не способное развить добрые мысли и честные побуждения; наказание только тогда может быть мерою, способствующею утверждению указанного нравственного порядка, когда в него действительно внесены известные качества для достижения этого, — что хотят сделать из тюремного заключения. Не нужна, потому что главная нравственная сила государства заключается в здоровой части общества, которая и служит хранителем нравственных убеждений и главною опорою общественной жизни. Нравственные убеждения этой части общества живут и крепнут помимо не только жестоких казней, но и всяких наказаний. Странно строить силу нравственного порядка на казнях и преступниках; на этом фундаменте не может существовать ни одно общество. Опасна смертная казнь для защиты нравственного порядка потому, что для этой цели опасно употреблять и вообще наказание: не напрасно современная наука права проводит твердую границу между правом и нравственностью, занимаясь исключительно первым и предоставляя вторую на долю других отраслей общественной деятельности.

Итак, смертная казнь не необходима для безопасности государства. Но, может быть, казнь преступника полезна в том отношении, что она воздерживает от преступлений других, будущих преступников; может быть, лишение жизни одного виновного сохраняет жизнь многим невинным? Решение этого вопроса составит предмет следующего параграфа.

II. Противники смертной казни положительно утверждают, что смертная казнь не устрашает и не удерживает людей, наклонных к тяжким преступлениям. В подтверждение этого положения они приводят целый ряд опытных доказательств. Именно: история народов и судебные летописи не только не говорят за устрашимость смертной казни, а напротив, доказывают, что где были жестокие законы, там и преступления были часты. В Англии еще в первой четверти нынешнего столетия статуты содержали более 200 угроз смертною казнью за самые разнообразные роды и виды преступлений; однако ж не было страны, где бы при равной степени цивилизации относительно совершалось столько преступлений, сколько в Англии. В то же самое время во Франции, стране с гораздо большим народонаселением, но с законами более мягкими, тяжких преступлений совершалось несравненно меньше. С другой стороны, с отменой смертной казни в Англии за многие преступления количество их не только не увеличилось, но даже уменьшилось, чему доказательством служат статистические данные. То же самое явление повторилось и в других странах, где смертная казнь была отменена или за некоторые преступления, или же вовсе. Ливингстон представил неоспоримые доказательства того, что в Луизиане количество тяжких преступлений во время существования смертной казни было больше, чем тогда, когда она была отменена за многие преступления. Во время довольно продолжительной, сначала фактической, потом и по закону, отмены смертной казни в Тоскане (с 1774 по 1786 г. смертная казнь хотя не была отменена, но ни один приговор не был исполнен, с 1786 по 1790 г. она была отменена законом) и в Австрии (с 1781 по 1787 г. была приведена в исполнение одна только казнь, с 1787 по 1796 г. смертная казнь была отменена законом) количество тяжких преступлений не увеличилось; этот факт был заявлен относительно Тосканы губернатором ее в донесении Наполеону I, а относительно Австрии — в самом императорском Декрете 1803 г., которым снова была восстановлена смертная казнь. В трех штатах Северной Америки смертная казнь была отменена: в Мичигане в 1847 году, в Род-Айленде в 1852 г., в Висконсине в 1853 г. По уверению президентов этих штатов, со времени этой отмены число уголовных преступлений не увеличилось в этих государствах. То же самое подтверждено и относительно швейцарского кантона Фрейбурга, в котором смертная казнь отменена в 1848 г. По свидетельству министра внутренних дел Швейцарской конфедерации, официальное исследование, произведенное с специальною целью узнать результаты действия фрейбургского уголовного кодекса, удостоверило, что ни преступления вообще, ни насилия против лиц в частности не были в течение последних 15 лет (с 1848 г., со времени уничтожения смертной казни, по 1863 г.) многочисленнее, чем в предыдущие 15 лет. Миттермайер, спрошенный в 1864 г. Лондонским обществом для отмены смертной казни относительно результатов отмены этой казни в Ольденбурге и Нассау, отвечал, что по новейшим письмам, полученным им от представителей юстиции этих герцогств, число как предумышленных, так и простых убийств не потерпело никакой перемены от этого обстоятельства и что отнюдь не чувствуют нужды восстановить смертную казнь. Если перейдем от общих явлений к частным случаям, то найдем в них подтверждение того же самого. Многие преступники прежде совершения смертного преступления, за которое они были казнены, присутствовали при казнях других преступников: священник Робертс из Бристоля уверяет, что из 167 человек, которых он напутствовал пред казнью, 161 объявил, что они до совершения преступления присутствовали при казнях. В Англии и Франции нередко встречаются целые семьи, которые из поколения в поколение являются, так сказать, поставщиками для эшафота; в этих семьях деды, отцы, братья сложили голову на плахе или пошли на виселицу. В больших городах время и место совершения казней считаются ворами за самые благоприятные обстоятельства для совершения воровства. [4] Совершение убийств в самый день казни или в скором времени после, когда еще народные толки не замолкли об этом событии, есть самое обыкновенное явление. Богородский упоминает об убийстве на другой день казни, Ливингстон же приводит случай убийства в самый день казни. Комиссия законодательного собрания в Массачусетсе в 1835 г. указала, в доказательство, что смертная казнь не устрашает, на нескольких преступников, совершивших преступление непосредственно после казни, при которой они присутствовали. В 1824 г. в Ирландии палач, который часто исполнял смертные приговоры, сам совершил воровство, за которое он подлежал смертной казни. Много случаев совершения убийства пред казнью или после казни приведено в 4-й тетради трудов Бельгийской ассоциации для уничтожения смертной казни. [5]

Те, которые считают смертную казнь устрашительною, обыкновенно судят о преступниках по себе, основывают доказательства на своих собственных чувствах, или еще чаще на чувствах предполагаемого ими существа, живущего в их воображении: они представляют его боязливым, трусливым и вечно рассчитывающим; вследствие этого им кажется, что чем угроза жестче, тем узда могущественнее. Но на деле выходит не так. Когда человек замышляет преступление, в его душе преобладает не страх наказания, а надежда на ненаказанность. Хотя человеку врождено чувство самосохранения, которое побуждает его избегать неприятностей, лишений и смерти, но это чувство нисколько не подавляет в нем других страстей. Если бы страх смерти абсолютно господствовал над человеком, не было бы ни самоубийц, ни солдата, ни матросов; человеческий род не знал бы ни рискованных и опасных предприятий в отдаленные страны, ни ремесел, мало благоприятных здоровью. Человек часто поступает так, как будто он ничего не боится; он злоупотребляет своими силами, он играет своею жизнью, как будто он никогда не может умереть. Причина, отчего человек так поступает, лежит в случайности опасностей, располагающей человека к забвению, и в непреодолимой силе природных побуждений и страстей, которые ослепляют человека и за близким настоящим скрывают опасное будущее. Потому-то рудокоп, работник на пороховом заводе, солдат, матрос часто в виду смерти пренебрегают ею за умеренное содержание. Потому-то и преступник, несмотря на угрозу смертной казни, совершает, под влиянием других побуждений, преступление. Страх смертной казни имеет одинаковую силу как над честным человеком, так и над преступником, и как первого он не удерживает от опасных предприятий, так последнего не останавливает на пути к преступлению. [6] Так как смерть есть удел всех людей, то отвлеченный страх смерти не может поражать сильнее преступника, чем честного человека, которому каждую минуту может приходить мысль о смерти. Какое действие может иметь угроза смертью на отчаянного человека, душою которого овладевает какое-нибудь исключительное чувство, как например: зависть, ревность, мщение, корысть, — чувство постоянное, повелительное? Для такого преступника смерть теряет значение; иногда он сам по совершении убийства или отдается в распоряжение правосудия, или налагает на себя руку.

Говорят, преступник, которого ведут на эшафот, считает особенною милостью самую жестокую тюрьму, самые тяжкие работы, постоянное рабство; отсюда выводят такое заключение: страх этих последних наказаний не может удерживать от совершения преступлений в такой степени, в какой смертная казнь. Во-первых, не всякий преступник чувствует подобное желание. Во-вторых, хотя бы подобное желание было и всеобщее, все-таки оно не говорит в пользу той устрашимости смертной казни, которая бы обладала свойством удерживать от преступлений. Конечно, ожидания насильственной смерти тяжелы для осужденного; по мере того как воображение работает, тяжесть эта возрастает. Медленность и методичность приготовлений, исполнение разных формальностей и предписаний, холодность исполнителей — все это доводит до высшей степени муки осужденного. Но этот страх смертной казни есть страх, ощущаемый осужденным пред совершением казни, а не преступником пред совершением преступления; это запоздалый страх, который, правда, увеличивает — и притом бесполезно — тяжесть наказания, но который все-таки бессилен удержать от совершения преступлений.

Допустим даже, что смертная казнь по своей природе есть наказание устрашительное, удерживающее от преступлений. Все-таки она в настоящее время лишена этих качеств вследствие того, что она применяется гораздо реже в действительности, чем определена в законе. Еще писатели XVIII в. заметили такое разногласие между законом и жизнью и ослабление вследствие того угрозы закона. В XIX столетии разногласие это сделалось еще резче. Пострадавшие от преступлений не хотят обвинять, когда знают, что обвинение их может повлечь смертную казнь; свидетели не хотят в таком разе свидетельствовать; присяжные часто в этом случае или отвечают: не виноват, или признают существование смягчающих обстоятельств; наконец, монархи нередко спешат давать помилование, единственно из желания избавить от смертной казни. Отсюда-то происходит огромная разница между количеством обвинений в преступлениях, влекущих смертную казнь, и количеством действительно казненных. Вследствие этого закон, грозящий смертною казнью, потерял силу и люди, которых интерес стоит на стороне наказания, боясь ненаказанности, просят иногда, во имя наказания, отмены смертной казни. Оттого-то люди, склонные к преступлению, зная, как редко закон, грозящий смертною казнью, применяется на деле, ободряемые надеждою на ненаказанность или снисхождение, совершают еще с большею дерзостью тяжкие преступления.

Говорят, что смертная казнь внушает зрителям отвращение к убийству. Это также несправедливо. Человек от природы чувствует это отвращение. Если бы было иначе, он был бы хуже самого лютого зверя. Общественные учреждения должны только укреплять в сердце человека это чувство. Но именно смертная казнь делает противное. Государство, запрещая убийство, сохраняет за собою, по словам Дюпора, право исключительного его употребления; т. е. оно запрещает не убийство, а только незаконность его. Отсюда происходит то, что основания нравственности действий для частного лица и для государства не остаются одни и те же. При существовании смертной казни убийство перестает быть действием жестоким, потому что государство позволяет себе совершать его; только одна формальность отделяет убийцу от палача. Смертная казнь, вместо того чтобы внушать отвращение к убийству, в слабой и развращенной душе только ослабляет это чувство; тот, кто расположен к убийству, скорее удержится от совершения его врожденным чувством отвращения, чем запрещением закона и метафизическими соображениями.

Возражения защитников смертной казни. Противники смертной казни говорят: в тех странах, где часто прибегают к смертной казни, гораздо больше совершается преступлений, чем там, где законы отличаются мягкостью и казни бывают редки. Из этого явления они выводят заключение, что смертная казнь не только не имеет устрашительного действия, но и способствует увеличению преступлений. Подобные выводы не основательны. Не потому совершается больше преступлений в известных странах, что там часто прибегают к смертной казни, а наоборот: потому там часто прибегают к смертной казни, что много совершается преступлений. Таким образом, не увеличение преступлений есть результат частых казней, а увеличение казней есть результат частых преступлений. Вместо того чтобы представлять себе законодателя, производящим увеличение преступлений безумною расточительностью казней, не основательнее ли было бы со стороны противников смертной казни поискать причины преступления несколько глубже. Увлекаясь одною видимостью, противники забывают действительных деятелей преступлений, как-то: фанатизм, бедность, невежество, испорченность нравов, политические страсти и, наконец, все низкие наклонности, свойственные природе человека.

Основываясь на рапорте Ливингстона Сенату Луизианы, говорят, что в настоящее время в этой стране преступления, за которые теперь положено простое тюремное заключение или ссылка, совершаются гораздо реже, чем тогда, когда они были наказываемы смертною казнью. Итак, потому только, что эти явления совпадают, противники смертной казни добродушно думают, что одно родилось от другого. Но это — ошибка. Состояние Луизианы в то время, когда там существовала смертная казнь, было совершенно иное, чем тогда, когда она была отменена за многие преступления. Сначала Луизиана состояла под владычеством то Испании, то Франции; прежде она не пользовалась ни самостоятельностью, ни миром, ни благосостоянием, имеющим столь могущественное влияние на нравы; находясь под игом метрополии, она была не управляема, но эксплуатируема, как и большая часть колоний, людьми жадными к деньгам и к господству. Потом она сделалась самостоятельным штатом североамериканской республики, принадлежащим самому себе: земледелие, торговля, промышленность — все в ней развилось с беспримерной силою и способствовало уничтожению причин преступления. Нетрудно также найти причины, почему в Англии совершается больше преступлений, чем во Франции, несмотря на жестокость законов. Хотя Англия есть, без сомнения, классическая страна политической свободы, тем не менее богатство в ней распределено хуже, чем во Франции. В Англии богатство находится в руках немногих; низший класс народа английского страдает более, чем французский; в этой стране честный, сведущий, деятельный, рабочий человек часто остается без работы. Есть также разница и в характере обоих народов, которая не остается без влияния на количество преступлений. Характер англичанина холодный, мрачный, озабоченный; англичанин некоторым образом имеет привычки морского жителя, он находит удовольствие смотреть на бой петухов и боксеров. Француз — характера мягкого, веселого и легкого. Указывают особенно на отмену смертной казни в Тоскане, имевшую самые счастливые результаты: по уверению Пасторе и Берлингиери, во время этой отмены в Тоскане совершалось менее преступлений, чем прежде и после нее. Но из совпадения отмены смертной казни и уменьшения преступлений нельзя ничего иного вывести, как только то, что во время отмены, в царствование Леопольда, были причины, способствовавшие уменьшению преступлений и делавшие излишними строгие уголовные наказания, как то: в Европе господствовал всеобщий мир; царствование в таком маленьком государстве, как Тоскана, государя-философа, отца великой семьи, способствовало улучшению благосостояния подданных; в это время здесь царствовали сердечные нравы, довольство простого человека; религия и нравственность сохраняли свою силу; словом, не было большей части тех причин, от которых происходят преступления. Если с введением смертной казни опять появились преступления, то ничего нет удивительного: в это время опять исчезли причины, способствовавшие уменьшению казней. Ужасы Французской революции, от которых каждое государство хотело себя гарантировать, грабеж армии, военные опустошения, деморализация как следствие этих конвульсивных движений общества — факты, которые совпадают с восстановлением смертной казни и которые произвели увеличение преступлений. Таким образом, из совпадения двух явлений: уничтожения смертной казни и уменьшения преступлений, и наоборот, хотя бы эти совпадения повторились не раз, а тысячу раз, никаким образом нельзя вывести заключения, что смертная казнь способствует увеличению преступлений: на основании здравой критики и наблюдения, из одновременного существования двух фактов нельзя заключить, будто один из них есть причина другого, другой — следствие первого; для установления подобного отношения необходимо открыть его в известном действии. Но этого-то и не делают те, которые хотят взвалить увеличение преступлений на смертную казнь. [7]