Чтение онлайн

Такое бесправие римских рабов и такое низкое положение их в обществе естественно влекли за собою низкую оценку их личности в делах уголовных. Смертная казнь была главным для них наказанием. За что лица других классов отплачиваются или штрафом, или тюрьмой, за то рабы идут на крест. Для граждан существует общегосударственная власть, которая в большей или меньшей мере их защищает от произвола и которая вносит оценку их действий, более или менее по их существу. Для римских рабов выше общегосударственной власти стоит власть господина, с абсолютным правом жизни и смерти, — и сама общегосударственная власть в отношении к рабам проникнута духом их господ, ободряя их или и сама расточая смертные казни. Вследствие этого римское рабство является неиссякаемым источником смертных казней. Рабов в Риме предавали этому наказанию за самые незначительные ошибки и пустые вины. Один господин убил своего раба за то, что он пронзил кабана копьем, благородным оружием, употребление которого было запрещено рабам. У Ведия Полиона ужинал император Август. В это время один из его слуг разбил хрустальную вазу. Полион велел этого раба схватить и бросить в садок на съедение муренам. Такая жестокость возбудила негодование Августа, который велел побить все вазы жестокого господина и наполнить ими садок, в котором мурены питались человеческим мясом. Но гнев Августа не был выражением иного взгляда на рабов, а только вспышкою властелина, которому не понравилось такое бесчиние Полиона в его присутствии. Чрез несколько дней сам Август велел распять на кресте раба, который уворовал, сжарил и съел ученую перепелку императорских палат. Гораций говорит: верх безумия распинать на кресте раба, который не сделал другого преступления, кроме того, что слизал остатки с блюда, которое он принимал со стола, или обмакнул палец в соус. Ювенал в одной из своих сатир изображает госпожу, которая без всякой причины, по одному капризу, потому, что ей так хочется, распинает на кресте раба. Раба подвергали пытке не только тогда, когда его подозревали самого в преступлении, но и когда его допрашивали в качестве свидетеля по поводу преступления его товарищей или его господина, и даже для того, чтобы получить показание в чисто денежном деле. В случае убийства господина все его рабы, жившие с ним под одною крышею, подвергались пытке, и затем их предавали смертной казни, не отличая виновных от невинных. Случалось, что пытали даже рабов отца убитого. Эти казни сначала совершались по обычаю; впоследствии они утверждены были сенатским постановлением Силания, которое относят к временам Августа. Римляне думали, что раб, с которым они обходятся гораздо хуже, чем с животным, жизнь которого они ценят ни во что, все-таки обязан обнаруживать неограниченную преданность своему господину, защищать его жизнь с пожертвованием своей. Поэтому если господина убивали, то предполагалось, что раб мог подать ему помощь, но не хотел подать, — за что подлежал смертной казни. Под конец республики Рим наполнился огромным количеством рабов; некоторые римляне имели в своих домах до 10 тысяч рабов. Римская юриспруденция понятие господской крыши распространила на все те места, до которых достигал звук голоса. Таким образом, закон об ответственности рабов за неоказание (случайное, вследствие ли равнодушия или намеренное — это все равно) помощи подвергал целые тысячи опасности попасть на крест. История записала один случай смертной казни всех рабов, живших под одною кровлею. При Нероне префект Рима, Пардоний Секундус, был убит одним из своих слуг, который совершил это преступление из ревности. За это преступление вместе с ним были приговорены к смертной казни 400 других слуг, живших во время убийства в доме префекта. Но когда их хотели вести на казнь, народ взволновался и заставил опасаться бунта, что побудило Сенат войти в рассмотрение этого дела. Решение готово было склониться на сторону невинных, но юрист Кассий своею речью содействовал противоположному приговору. Он указывал на общую опасность, на необходимость примера, говорил, что жизнь всех патрициев в руках массы рабов, притекающих со всех концов мира, отличных от своих господ по нравам, языку и религии. «Только ужасом, — говорил он, — можно подавить это опасное сборище. Говорят — невинные погибнут. Но когда армия обращается в бегство, когда ее подвергают децимации (т. е. казнят каждого десятого), жребий падает и на храбрых. Есть нечто несправедливое во всяком великом примере, но общественная польза вознаграждает зло индивидуальное». Сенат определил казнить всех 400 рабов. Роды смертных казней для рабов были самые разнообразные: каждый господин по собственному вдохновению старался изобрести что-нибудь новое. Рабов вешали, низвергали с возвышенного места, заставляли умирать с голоду, вводили им в вены яд, сожигали медленным огнем, разрывали тело на куски и потом оставляли их живыми сгнивать, бросали на съедение диким зверям, чаще же заставляли для увеселения публики сражаться с дикими зверями или убивать друг друга. Но самый употребительный род смертной казни для рабов был распятие на кресте. Для исполнения этой казни существовал особый палач, живший вне Рима, и особое место казни — sestertium. Оно находилось вне города и представляло вид леса: так были кресты там многочисленны. Рабов распинали живыми на кресте, чтобы они медленно умирали от голода и страданий и служили бы пищей коршунам.

Римская Империя — ужас и бич аристократов — хотела установить законы, охраняющие жизнь раба от произвола господина. В самом обществе возникает мысль, что раб есть такой же человек, как и господин. Распространению этой истины особенно способствовали последователи стоической философии. Еще Цицерон подобно Аристотелю считал рабов чем-то средним между животным и человеком. Но уже Сенека (умерший при Нероне) восстает против этого предрассудка и решительно утверждает, что существует родство между всеми людьми. Это убеждение скоро проникает и в юриспруденцию II и III веков. Так, юрист Флорентин считает рабство учреждением, противным природе, а Ульпиан говорит, что по естественному праву все люди равны. Сам законодатель испытал влияние этих взглядов. Клавдий объявил свободными тех больных рабов, которые были оставлены господином на острове Эскулап. При Нероне законом Петрония запрещено было принуждать рабов сражаться со зверьми. Адриан пытался изъять рабов из уголовной подсудности их господ и подчинить их общим судам, которые бы одни могли присуждать к смертной казни. Антонин сделал еще более: он издал закон, по которому господин, убивший своего раба, считается человекоубийцей. При Нерве сенатским постановлением объявлено было, что тот, который сделает своего раба евнухом, или по капризу, или из корысти, должен быть наказан. Наказание это, по другому сенатскому постановлению, изданному при Траяне, состояло в конфискации половины имения. Позже Адриан установил то же самое наказание для тех, которые приказывали раздавливать ядра рабам. Несчастных, которые оставались в живых после этой ужасной операции, было очень много в Риме. Но все эти законы, клонившиеся к ограждению личности рабов, не принесли особенной пользы, потому что они оставались в бездействии. Пока рабство существует в главных своих чертах, законодатель бессилен охранить личность раба от произвола господина; он поставлен в дилемму: или защищать раба от произвола господина и подрывать в существе основы рабства, или смотреть сквозь пальцы на жестокости господина, не желая подвергать опасности существование самого института. Римский законодатель был в таком положении, что он не хотел и не мог желать уничтожения рабства. Начиная с Августа, все императоры издают ряд законов, ограничивающих отпущение на волю; к этим императорам принадлежали, между прочим, два лучшие из них — Антонины. Император Гальба при вступлении на престол обещал общее освобождение рабов, но впоследствии отступил пред опасностями этого дела. Таким образом, римский законодатель из упомянутой дилеммы выбрал второе положение: издавши некоторые законы в ограждение раба, но не имея намерения вовсе уничтожить рабство, он должен был смотреть сквозь пальцы на ежедневное нарушение этих законов. И действительно, самые важнейшие законы, которыми Адриан и Антонин отняли право жизни и смерти у господ над рабами, скоро впали в забвение.

Римско-христианский законодатель оставил рабство на тех же самых основах, на которых оно лежало при предшествующих императорах. Константин и следующие за ним императоры для смягчения рабства ничего другого не сделали, кроме того, что подтвердили законы языческих императоров. Так, Константин возобновил следующие давно забытые законы: Антонина — о том, что господин не имеет права убивать своего раба; закон Клавдия — о том, что больной раб, оставленный своим господином, считается свободным. Но и эти законы имели ту же участь, как им предшествующие; они впали в забвение по тем же причинам; в разлагавшемся римском обществе господствовала полная дезорганизация, и общественная власть не имела ни сил, ни средств охранять нового духа законы. Сам римско-христианский законодатель смотрел на рабов совершенно прежними глазами: рабы — это подлые существа, отстой общества, говорил он. Даже тот закон, которым Константин отнял у господина право жизни и смерти над рабом и который, по-видимому, служит доказательством сильного ограничения власти господина, заключает в себе собственное ничтожество. Закон этот считает убийцей того господина, который преднамеренно убьет своего раба ударом палки или камня, который нанесет смертельную рану или повесит своего раба, или бросит его на растерзание диким зверям, или обожжет его тело горящими углями. Но этот же самый закон дозволяет господину употреблять против рабов розги, плети, тюрьму, цепи, и если раб умрет не в минуту наказания от ран, нанесенных господином, то сей последний не наказывается. Очевидно, что этою последнею частью закона подрывается в основании и первая часть, отнимающая у господина право жизни и смерти над рабом. Очевидно, что такая расшатанная власть, как власть римских императоров со своими привыкшими к произволу чиновниками, не в состоянии была следить за тем, чтобы отличить, совершено ли убийство сразу и непосредственно, или оно было только следствием жестокого наказания. Очевидно, что, прикрываясь дозволением наказывать рабов до такой степени, что наказанный мог умереть, лишь бы не под плетьми, римские господа спокойно продолжали пользоваться властью карать смертью рабов. Закон этот тождествен с законом, существовавшим у евреев: если господин, по закону еврейскому, ударит раба палкою, а сей умрет чрез один или два дня, то господин не судится и не наказывается. [37] Таким образом, изложенные законы не принесли существенной пользы рабам. Все ужасы языческого рабства повторялись при христианских императорах. Рынки рабов оставались по-прежнему и по старине снабжаемы были посредством войны. [38] С рабами и теперь обращались с языческою жестокостью. По-прежнему рабы из военнопленных доставляют римлянам удовольствие, сражаясь в цирке. [39]

До конца Римской Империи оставались в действии законы, на основании которых раб наказывался смертною казнью за многие преступления, за которые преступники из высших классов подлежали наказаниям более мягким. Только существованием рабства можно объяснить и ту вообще расточительность императорских законов на смертные казни, которая может быть поставлена наряду с расточительностью феодальных времен, когда рабство было в полной силе.

Во время нашествия варваров большая часть жителей деревень в Римской Империи находилась в рабстве. Завоевание не произвело никакой перемены в их положении. К концу эпохи Карловингов класс свободных людей почти исчез; даже исчезли колонаты и литы, и вся масса народа образовала класс рабов и близко к ним подходящий класс maint-mort. Таким образом, по объему рабство варваров, завоевавших Западную Европу, не уступало рабству римскому.

Положение раба варварских народов de jure [40] и de facto [41] не было лучше вышеизображенного положения римского раба, и притом во всех отношениях: экономическом, общественном и уголовном. Варварский раб был вещью; он составлял предмет обыкновенной торговли. В Х веке в Европе везде существовали рынки, где ежедневно продавались рабы. Раб не мог иметь никакой собственности. Он был даже лишен семейных прав. Он не мог ни быть свидетелем против свободного, ни носить оружие, ни подлежать общественному суду. Понятно, что при таком экономическом и общественном положении варварский раб не мог пользоваться защитою в уголовной юстиции. В Скандинавии о всяком, кто обращал другого в рабство, говорили: он отнимает у него личный мир и безопасность. Господин имел полное право убить его за самую малую погрешность.

Почти общераспространенное мнение, что феодальное рабство не похоже на рабство римское. Главное различие между ними находят в том, что первое было мягче второго. Это мнение основано более на форме, чем на содержании явлений. На самом же деле рабство феодальное от X до XIV столетия по своему существу совершенно похоже на рабство римское. Феодальный сеньор владел рабом, в которого был превращен почти каждый западноевропейский поселянин с конца Х и по конец XIII в. на праве собственности: он продавал его с землею и без земли, дарил, заменивал; он пользовался правом собственности по отношению к его имуществу и его семье. Существенная между ними разница заключается только в их исторической судьбе: тогда как римскому рабству исторические обстоятельства воспрепятствовали развиться в свободное состояние, при всех богатых задатках к тому, — феодальное рабство, первоначально похожее на римское, мало-помалу смягчалось, пока наконец не перешло в свободу.

Бесправный везде феодальный раб был бесправен и в делах уголовных: сеньор имел абсолютную власть над его жизнью. Ничем не ограниченная воля господина была единственным законом и мерилом при определении наказания. «Между сеньором и его крестьянином нет другого судьи, кроме Бога», говорил Петр де Фонтен, законовед феодальной юриспруденции. Указывая на крестьянина, другой благородный сеньор говорил: «Это мой человек; я имею права его сварить или сжарить». Действительно, сеньор для подданного был законом, судьей и палачом. Все те смертные казни за маловажные преступления, которым мы удивляемся в средневековых кодексах, отчасти оставшихся в действии до конца XVII столетия, обязаны своим происхождением единственно рабству: так, например, смертная казнь за домашнее воровство, как бы оно ничтожно ни было, за порчу дерев и т. п. Самым характеристическим законом времен феодальных, доказывающим, как низко ценилась жизнь тогдашнего крестьянина, служат законы об охоте, которые в главных чертах существовали у всех западноевропейских народов. На основании этих законов право охоты, это естественное право каждого, составляло привилегию сеньоров. Сеньор мог охотиться и заводить для этой цели загороди на землях и в лесах, состоявших не только в исключительном его пользовании, но и в пользовании его крестьян. Между тем средневековый serf не имел права убивать дикого зверя и дикую птицу даже на землях, состоявших в его собственном пользовании, хотя бы это необходимо было для того, чтобы оградить свои поля от опустошения, а себя и свое семейство — от опасности. Такое само в себе исключительное право сеньоров было охраняемо жестокими уголовными законами. Вильгельм Завоеватель, разоривший после покорения Англии шестьдесят приходов и прогнавший жителей со своей оседлости для того только, чтобы землю эту превратить в место охоты, предписал выкалывать глаза всякому, кто убьет оленя, кабана или зайца. Подобным же образом действовали и его преемники, а во Франции — короли, их вассалы и даже малые дворяне. В последствие времени за нарушение дворянской привилегии об охоте стали наказывать виселицею. Прево Парижа издал в 1368 г. ордонанс, по которому определена была смертная казнь тем, которые ставят тенета для голубей. Таким образом, буквально жизнь голубя, кролика, зайца, куропатки ценилась неизмеримо дороже жизни vilain'a. Виновных в нарушении законов охоты вешали, привязывали живых к оленям и подвергали другим видам смертной казни. Когда один сеньор обвинял другого, что сей убил его дичь, обвиняемый сеньор полушуточным, полусерьезным образом извинялся тем, что он ошибся, принявши cerf (оленя) за serf (раба), и, имея намерение выстрелить в последнего, выстрелил в первого. Французские короли Людовик XI, Франциск I, Генрихи I, III и IV для охранения дворянской привилегии на охоту издавали новые и подтверждали старые законы, в которых определена была смертная казнь тем поселянам, которые осмелятся нарушить законы об охоте. О Людовике XI говорили, что в его время было гораздо простительнее убить человека, чем оленя или кабана. Сам Генрих IV, который считается едва ли не другом народа, подписывал смертные приговоры крестьянам, виновным в том, что они защищали свои поля против диких зверей, и запретил в лесных местах держать собак не привязанными или без перебитых ног для того, чтобы они не распугивали дичи. Смертною казнью карали также и нарушение исключительных прав рыбной ловли. [42] В 1494 г. один мужик в Верхней Швабии поймал в ручье, принадлежавшем господину фон Эпштейну, несколько раков, за что и был казнен этим господином. При обилии поводов для предания казни крестьян, казни были очень часты и многочисленны. Каждый сеньор для удовлетворения этой потребности имел у себя виселицу. Этот атрибут сеньоральной власти был так важен и так существен, что число столбов и крючков на виселицах выражало ту или другую степень, которую феодал занимал в лестнице. Герцог, занимавший первое место после короля, мог выстроить виселицу о шести столбах или как он хотел. За ним следовал барон, который мог иметь виселицу только о четырех столбах; шателен — только о трех; простой сеньор de haute justice — о двух столбах, со связами вверху и внизу, внутри и вне; господин со среднею юстицией — о двух столбах без связей.

С XIV столетия во Франции усилившаяся королевская власть начала ограничивать вообще абсолютную власть сеньоров над крестьянами и, в частности, их произвольную юстицию. С этого времени возникает для крестьянина право апелляции в королевские суды; определяется круг дел, исключительно подсудных королевским судьям; сама, наконец, сеньоральная юстиция организуется в некоторую систему, так как сеньорам вменяется в обязанность назначать дельных и добросовестных людей в свои суды. Но все эти меры, очень хорошие в своей идее, гораздо меньше ограждают жизнь крестьянина в уголовном отношении, чем можно было предполагать. Вследствие обычая продавать должности, судебные места доставались не тем, которые имели все качества хороших судей, а тем, которые или удовольствовались наименьшим содержанием, или сами больше платили, а это были голодные и жадные невежи, которые думали не о правосудии, а о наживе. Оттого сеньоральные и часто королевские судьи (короли также раздавали судебные должности в виде награды своим любимцам, а сии их продавали) мало чем отличались от сеньоров в отправлении правосудия; они сделались новыми притеснителями народа и творили то же самое в форме суда, что сеньоры совершали без формальностей, открытою силою. Человек неимущий за самые ничтожные вины, по самым неосновательным подозрениям платился своим телом и своею жизнью; самый отъявленный преступник, убийца, грабитель, обладавший средствами, легко отплачивался деньгами за свои тяжкие преступления. В это время во всей силе держалось еще в уголовной юстиции следующее правило: «Когда по приговору суда крестьянин (vilain) лишается жизни или членов своего тела, тогда дворянин (noble) теряет только честь». Жадность судьи часто была обстоятельством, которое решало участь беззащитного крестьянина, призванного к уголовной ответственности: судья произносил над ним смертный приговор, потому что неизбежным последствием осуждения на смерть была конфискация имущества осужденного в пользу судей. Королевские судьи постоянно расширяли число судебных дел, только им подсудных (cas rоуаuх). Но сеньоры вешали, четвертовали, бросали в воду тех из своих подданных, которые приносили апелляцию в королевские суды. Притом же королевская юстиция развивалась очень медленно и со многими колебаниями, сначала не столько путем закона, сколько путем практики; еще в XVI столетии во Франции количество уголовных крестьянских дел, подсудных королевским судьям, было очень незначительно.

В Германии в XV столетии крестьяне были почти беззащитны против своих сеньоров или потому, что они лишены были права жаловаться вследствие несуществования общих судов, или же оттого, что в судах заседали судьи-дворяне, пропитанные одним и тем же духом, как и те сеньоры, против которых жаловались. Потому нельзя заподозрить в несправедливости следующие, относящиеся к 1654 г. слова Дюлора, автора истории Парижа: «Бедные жители деревень, без защиты, преданные ужасной тирании своих сеньоров, которых жестокость в деревнях равнялась низости при дворе, были безнаказанно оскорбляемы: их грабили, секли, изуродовали, убивали и повергали в самую ужасную зависимость». Правда, средневековый крестьянин, превращенный в раба, начинает с XIV столетия мало-помалу завоевывать себе свободу, переходя в города и делаясь горожанином; правда, и в самих селах крестьянин иногда на службе же сеньора успевал приобретать такое экономическое и общественное положение, которое делало его свободным; правда, наконец, и то, что число этих лиц с каждым столетием более и более возрастало. Все это, в связи с укреплением общегосударственной власти, ограничивало и смягчало власть сеньоров и вместе с тем способствовало уменьшению смертных казней. Но не должно забывать, что до конца XVIII столетия во Франции, до переворота 1789 г., власть господина над крестьянином имела еще большой объем; отношения господина к крестьянину и феодальный взгляд на сего последнего в большей или меньшей степени оказывают влияние на уголовную юстицию. Таким образом, хотя с XIV столетия сеньор теряет de jure неограниченное право жизни и смерти над своим рабом, но de facto зависимое положение крепостного и решительное влияние сеньора на уголовную юстицию служат обильным источником смертных казней. Взгляд на крепостного как на существо низшее остается в значительной степени тот же: пропитанные этим взглядом, тогдашние судьи с такою же или почти с такою же легкостью произносили смертные приговоры над крепостным, с какою легкостью сеньор казнил его по своему личному усмотрению. Вполне зависимое экономическое положение, те чрезвычайно тяжелые повинности, которые крестьяне отбывали в пользу сеньоров, служили неистощимым источником столкновений и тем или другим путем доводили крестьянина до смертных казней.

Самым полновесным доказательством того, что перемена de jure положения средневекового раба на положение освобожденного от политической зависимости своего господина батрака мало способствовала de facto уменьшению смертных казней, служит история английского крестьянина. Известно, что в Англии с XIV столетия крестьянин становится лично свободен; но экономическое и политическое положение его нисколько не улучшается. Обезземление крестьян, совершившееся вместе с личным их освобождением, развило в невероятной степени нищенство и бродяжничество, из которого английское законодательство сделало преступление, достойное смертной казни. В последние только 14 лет царствования Генриха VIII было казнено, на основании изданного им закона, 70 тыс. английских бедняков за бродяжничество с повторением; 70 тыс. при общем населении Англии в 4 млн. 500 тыс. душ! Законы о смертной казни за бродяжничество были возобновлены, и смертная казнь применяема при Эдуарде VI, Елизавете и Анне; в царствование Елизаветы число казненных английских бедняков простиралось до 19 тысяч. Во Франции в XVII столетии нищенство было развито не менее как и в Англии, и хотя оно преследовалось не с такою жестокостью, тем не менее и там встречаются законы, грозящие смертною казнью бродягам. Так, ордонансом 1581 г. предписано было бродягам оставить Париж и его предместья в течение 24 часов под угрозою — в первый раз — наказания плетьми, во второй — повешением и задушением.

В России в древнее время положение раба было как и у всех народов. Раб составлял полную собственность господина, который распоряжался им по собственному усмотрению: мог продать его, подарить, заменять и, наконец, убить, не давая в том никому отчета. Если господин при поимке своего беглого холопа застрелит его, то, по словам Русской Правды, «себе ему обида, а не платити в том ничего». Русский холоп так же, как раб прочих народов, имел значение вещи, что видно из того, что за убийство его платилась не вира, как за свободного, а только урок, как за порчу всякой другой вещи, и притом не родственникам убитого, а его господину. «А в холопе и в робе виры нетуть, — говорится в Русской Правде, — но оже будет без вины убиен, то за холоп урок платити или за робу». Неограниченная власть господина над холопом продолжалась в России долго, до XVII или, по крайней мере, до XVI столетия. В уставной Двинской грамоте Василия Дмитриевича 1348 г. говорится: «Если господин огрешится и убьет своего холопа, то не подлежит никакому взысканию или наказанию». Холоп еще по Новгородской судной грамоте 1476 г. не мог явиться обвинителем или свидетелем на суде против своего господина, что делало его совершенно беззащитным пред господином. В XVI столетии мы не встречаем новых законов, которыми бы была ограждена жизнь холопа от произвола его господина: Судебник об этом молчит. Если же принять во внимание, что отношения господина к холопу установились путем обычая и до XVI столетия поддерживались таким же путем, то отсутствие закона, ограждающего жизнь холопа, нельзя не признать за признак того, что здесь не произошло перемены. Флетчер, писавший о России времен Грозного, говорит: «Если кто-нибудь убьет своего слугу, то ему за это ничего. Так как убитый человек — его холоп, то он имеет право даже на его жизнь». Карамзин, обозревая состояние России в конце XVI в., говорит: «Убийцу собственного холопа наказывали денежною пенею». Определительно отнимается у господина право жизни и смерти над его холопом только в XVII столетии. Уложение запрещает господину убивать человека, отданного ему во временное холопство, и хотя не ставит убийства этого холопа наравне с обыкновенным убийством, но тем не менее и не оставляет его вовсе безнаказанным: «А за то смертное убийство (кабального холопа) что государь укажет». В то время, когда на Руси начинает уменьшаться развитие холопства, возникает новый вид рабства, не столь полного, как холопство, по своим формам, но зато более обширного по своему объему, — это крепостная зависимость. Закон, правда, никогда не предоставлял помещику над своим крепостным права жизни и смерти, как это было в Западной Европе. Но тем не менее развитие крепостного права не могло остаться без влияния на количество и применяемость смертных казней в России. Когда человек теряет права, тогда малоразвитое общество, умеющее ценить человека только по его положению, не может высоко ценить его жизнь, тогда члены правящего общества, не имея права лишать крепостного человека жизни по личному своему усмотрению, все-таки будут мало ценить жизнь его в качестве судей, при решении его участи как преступника. А что сам закон ценил гораздо ниже жизнь крепостного — это не подлежит сомнению. По Уложению царя Алексея Михайловича, если помещик убьет своих людей или крестьян, пойманных в разборе, то лишается поместья. А если такое убийство совершат чьи люди или крестьяне, без ведома своих бояр, то то же Уложение повелевает казнить их смертию без всякой пощады. За неоказание помощи госпоже, подвергшейся в своем доме нападению со стороны посторонних лиц, крепостные подлежат тяжкому наказанию; в новоуказных статьях под 93 ст., в которой повторяется 16 ст. XXII гл. Уложения, сделана ссылка на градские, греческие законы, по которым раб подлежит смерти, если он не оборонял своего господина. Таким образом, это прибавление расширяет смысл Уложения и дает повод толковать закон так, что раб должен быть казнен смертию, хотя бы он содействовал преступникам только бездействием, а не положительным содействием.