Чтение онлайн

Возражения противников. Раздражение толпы, у которой помилование отнимает кровавое зрелище, есть проявление самых грубых инстинктов, подчиняться которым для законодателя и постыдно, и неблагоразумно. Убийство самим народом виновного, которого суд не считал справедливым казнить, в настоящее время есть явление очень редкое и притом строго преследуемое самим законом; попытки применять закон Линча иногда только прорываются в Северной Америке как остаток особенностей прежнего быта, да и там они преследуются и осуждаются. То же самое должно сказать о взрывах кровавой мести, которые так часты в Корсике. Говорят, что народ считает смерть единственно справедливым наказанием за убийство. Но, во-первых, если это и так, то обязанность законодателя смягчать, облагораживать грубые понятия народа, требующего удержания древнего принципа крови за кровь; во-вторых, все эти ссылки основаны на поверхностном наблюдении; ни правительства, ни частные лица, ссылающиеся на эти явления, не дали себе труда ближе изучить воззрения народа. Между тем есть факты, которые говорят против них; в тех странах, в которых смертная казнь была отменена или временно, или навсегда, народ не роптал и не ропщет. Не нужно забывать также таких явлений, как поведение флорентийского народа, надевшего траур, запершего лавки, окна и двери домов и ушедшего в церковь молиться Богу в день казни. В некоторых штатах Северной Америки (в Пенсильвании, Массачусетсе, Джорджии, Индиане, Огайо, Миссисипи) до такой степени возросло народное убеждение против смертной казни, что законодатель для целей самого правосудия должен был сделать ему уступку; в этих штатах граждан, призванных к исполнению обязанности присяжного, спрашивают под присягой: не принадлежат ли они к противникам смертной казни. Когда в 1832 г. место казней в Париже перенесено было с Гревской площади на другое людное место, то многие жильцы соседних с ним домов поспешили переменить квартиру, и собственники домов начали иск против сенского префекта о вознаграждении за понесенные ими убытки, так как действительно исполнение казней обезлюдило квартал. Наконец, в последнее столетие во всех государствах присяжные обнаруживают наклонность избавлять обвиняемых от смертной казни, или признанием их невинными, или допущением смягчающих обстоятельств. Ссылаясь на юридические убеждения народа, отчего забывают целый класс людей, которые не одобряют этого наказания, людей, во всяком случае, имеющих право на большее внимание к их убеждениям, потому что на их стороне если не сила численная, то сила векового образования, знания, таланта, положения. Приводят в доказательство народных взглядов петиции, требующие удержания или восстановления смертной казни, но забывают, что эти петиции слишком ничтожны в сравнении с петициями, митингами и собраниями в пользу отмены смертной казни. Указания на некоторых осужденных к смерти, покорно признающих свою казнь средством примирения, не имеет никакой доказательной силы. Подобное настроение осужденных крайне редко; по свидетельству же опыта, господствующее настроение осужденных на смерть совершенно ненормальное, крайне болезненное, состояние полного угнетения всех чувств и мыслей одною гнетущею думою о предстоящей мучительной казни. Другие же — хотя и немногие — обнаруживают такую глубину испорченности и энергического нераскаяния, что до последней минуты не перестают произносить проклятия обществу, а иногда, к всеобщему смятению, вступают в борьбу с палачом. Это ли виды примирения с Богом, обществом и самим собою? Это ли раскаяние и искупление вины?

Сопоставляя эти доводы и возражения против них, можно прийти к следующим заключениям:

а) До сих пор в известной части народа живут, хотя и в обломках, но стародавние, первобытные воззрения на преступление и наказание, которым обязана своим происхождением смертная казнь: по этим воззрениям, преступление есть личное оскорбление, а наказание — грубая и ничем не сдержанная кровавая месть; позже воззрения эти несколько видоизменяются и принимают религиозный оттенок. По этим видоизмененным религиозным воззрениям, за которыми, в сущности, скрывались воззрения грубой мести, преступление есть оскорбление божества, а наказание — примирение с Богом, очищение от преступления, искупление вины, удовлетворение правосудию. Это, в сущности, только апофеоз прежних воззрений: как там, так и здесь в преступлении главное — не объективный вред, а субъективное оскорбление, в наказании — не соответствие с тяжестью вины, а удовлетворение или чувству человеческого мщения, или скрывавшему его понятию божественного мщения. Господство частного мщения, мщения за оскорбленное божество, в виде воздаяния равное за равное, искупления вины, умилостивления, очищения, собственно, прошло. Преобладание получили другие воззрения. Но обломки этих воззрений остаются в виде тех явлений, на которые указывают защитники смертной казни как на доказательство необходимости ее. К этим обломкам принадлежат: любовь массы к зрелищам казни, неудовольствие ее, когда лишают ее этого зрелища вопреки ее ожиданиям, собственная ее расправа с помилованным и не казненным преступником, вообще, весь тот цинизм ее поведения, который она проявляет в эту слишком тяжелую минуту общественной жизни. Обломки этих народных воззрений имеют свою теорию и свою философию. Сюда должно отнести теорию тех новейших писателей, которые считают смертную казнь необходимою как возмездие, как удовлетворение равное за равное, как искупление вины или как очищение нравственного зла; сюда же должно отнести и теорию Канта, который считал смертную казнь до того необходимою и до того обязательною для общества, что оно должно сегодня казнить yбийцy, если бы ему завтра предстояло разойтись. Все эти теории есть новое исправленное и дополненное издание упомянутых стародавних народных воззрений на преступление и наказание, хотя они скрывают свое происхождение и даже, считая себе за стыд подобное родство, воображают, что они новейшего происхождения. Таким образом, защитники смертной казни, ссылающиеся на юридические воззрения народа, были бы совершенно правы, если бы европейскую историю подвинуть на тысячу лет назад или если бы она начала возвращаться туда, откуда она вышла.

б) Особенно странным представляется то, что защитники смертной казни в этом случае опираются на воззрения народные, не давшие себе труда понять их сущность. Отчего те же защитники не прибегают к воззрениям народным для разрешения других, первой важности государственных, общественных и научных вопросов, например, вопроса о подаяниях, о поземельной собственности, о кредите, о солнце, земле и т. д. Отчего, например, они не считают необходимым преследовать ведьм, в которых народ так еще крепко верит и которых он не прочь преследовать судом? С воззрениями народными необходимо во многих случаях соображаться; это не мешало бы твердо помнить и некоторым защитникам смертной казни; но соображаться с ними без разбору, только потому, что они народные, значило бы иногда обречь все успехи цивилизации на совершенную погибель.

в) Защитникам смертной казни, опирающимся на народное воззрение, следовало бы идти далее по этому пути и приводить в доказательство того, что народ требует смертной казни, все те грубые, цинические сцены, которые случаются во время казней, все шутки, все безнравственные выходки в это время толпы, все ее равнодушие к нравственной стороне казней и всю ее жадность созерцать грубую, нечеловеческую их сторону. Ведь во всем этом толпа если не прямо, то косвенно выражает одобрение пролитой человеческой крови. Впрочем, если ближе всмотреться в те факты из народной жизни, которые они приводят за смертную казнь, то они близки и к только что приведенным.

Итак, смертная казнь не только не содействует общественной безопасности, не только не воздерживает от преступлений, но имеет положительно дурные стороны, которые чужды всем другим наказаниям. Единственные преимущества ее в глазах народов состоят в том, что она очень простое, дешевое и неголоволомное наказание. Чтобы человека держать в тюрьме, чтобы переломать его порочную натуру и сделать его полезным или, по крайней мере, безопасным членом общества, для этого требуются значительные издержки, большое терпение и настоящее гражданское мужество, не подчиняющееся влиянию более или менее временных тревог, а умеющее побороть душевную опасливость. Тогда как смертная казнь, не требуя ни долгого времени, ни издержек, ни особенных трудов, одним разом и навсегда отнимает у преступника возможность вредить и тем гарантирует эгоизм человеческий от мнимых и действительных опасностей. Защитники смертной казни старательно маскируют указанную причину привязанности народов к смертной казни, давая ей более возвышенное объяснение. Но тем не менее эта причина много способствует сохранению смертной казни в числе наказаний, что иногда более откровенные защитники ее и высказывают; так, в 1864 г. в английском парламенте известный Робук отстаивал смертную казнь как более дешевое средство поставить преступника в невозможность вредить обществу. Насколько законен, одобрителен и устойчив подобный эгоизм — это другой вопрос.

Настоящая глава есть только ряд теоретических соображений; это есть только более или менее, медленнее или скорее осуществимая программа будущего. Обратимся теперь к анализу жизни народов в истории современности и посмотрим, за кого она подает свой голос: за защитников или противников смертной казни.

I. Обыкновенно начинают историю смертной казни с того времени, когда государство взяло в свои руки уголовную юстицию, когда действия, подлежащие наказанию, были более или менее точно обозначены в законе и когда назначение наказаний стало правом, исключительно принадлежащим общегосударственной власти. Таким образом, с одной стороны, первое употребление смертной казни приписывают общегосударственной власти, с другой — из истории этого наказания исключают весь громадный период кровавой мести, когда обиженный человек сам собой или при помощи своей родни отмщал свою обиду или вред убийством обидчика. Такая постановка этого вопроса основана скорее на форме, чем на содержании исторической жизни народов. Общегосударственная власть застала уже смертную казнь как готовое и вполне выработанное учреждение, в виде кровавой мести или, точнее, в виде убийства в отмщение. Будучи различны по способу назначения и по объему, убийство в виде мести и смертная казнь в виде наказания в сущности есть одно и то же: и то и другое состоит в лишении жизни; и то и другое обрушивается на голову виновного или, по крайней мере, того, которого считают виновным; если смертная казнь основывается на установленном властью законом, то убийство в виде мщения освящается неизменно соблюдаемым обычаем и считается не только правом, но и обязанностью. Первоначально это родство было еще ближе: убийство в виде мести сопровождалось разрушением и истреблением дома и грабежом имущества; очень часто, уже в период государственных наказаний, дом казненного был или разрушаем, или сжигаем, а конфискация имущества, заменившая личный грабеж, оставалась до конца XVIII столетия. В период мести убивали вместе с виновным и его родню; остатки этого обычая долго видим и в период государством назначаемой смертной казни. Самая изысканность казней есть создание периода мести и только принята и усвоена общегосударственною властью. Итак, можно положительно считать неверным то мнение, которое приписывает усиление смертных казней влиянию иноземных законов, например, в Европе — влиянию римского права, у нас — византийского. Зачем было общегосударственной власти так далеко ходить, когда у нее было то же самое под рукой. С другой стороны, общегосударственная власть не только не первая стала употреблять смертную казнь, но, взяв в свои руки выработанное обществом учреждение, мало-помалу стала ограничивать применение этого наказания; самое первое появление общегосударственной власти было вместе и некоторым ограничением смертной казни. Ограничение это шло крайне медленно, шаг за шагом, и дело его до сих пор не кончено. Итак, в истории смертной казни период кровавой мести имеет капитальное значение как источник смертной казни в период государственных наказаний и как время максимума этой казни. Без знания периода кровавой мести нет никакой возможности уразуметь многие явления в истории смертной казни государственного периода.

До сих пор наука как-то странно или, справедливее сказать, тенденциозно относится к периоду кровавой мести. Одни готовы видеть в нем анормальное явление жизни человеческой; другие усиливаются доказывать, что обычаи кровавой мести не были известны некоторым народам. Иные навязывают несвойственные ему учреждения позднейшего времени. Большинство же с особенным усилием старается отгородить непроходимою стеной этот период от последующего государственного периода. Отсюда-то происходит бесконечный ряд ошибок.

Не подлежит ни малейшему сомнению, что все народы проходили чрез этот период жизни, так как образование общегосударственной власти есть плод долговременной жизни и тяжких усилий — и потому явление гораздо позднейшего времени. История сохранила памятники этого состояния относительно большинства народов, как то: евреев, греков, римлян (некоторые, впрочем, отвергают существование мести у сих последних), народов германского, романского и славянского племени. Остатки кровавой мести в некоторых странах Европы, как то: в Шотландии, Ирландии, Швеции и Швейцарии, существовали еще в XVI и XVII столетиях. В Черногории, Албании и Корсике они до сих пор удержались. На всем земном шаре существует еще бесчисленное множество диких и полудиких племен, не выработавших себе общественности, или племен, обладающих слабою общегосударственною властью, которые не имеют уголовного права в другой форме, кроме кровавой мести со всеми ее атрибутами. Если у некоторых народов не осталось следов кровавой мести, как, например, у индусов, египтян, китайцев, то это не служит доказательством того, чтобы эти народы никогда не держались обычая кровавой мести; это значит только, что до нас не дошли исторические памятники того времени или они не открыты. Итак, прежде чем смертная казнь сделалась учреждением общегосударственной власти, она у всех без исключения народов существовала в виде убийства в отмщение.

Смертная казнь в виде убийства в отмщение есть общечеловеческое учреждение не только потому, что она практикуется всеми народами, но и потому, что она глубоко коренится в известной организации племен, в их нравах и обычаях. Она у всех народов составляет настолько священную обязанность для семьи и рода, насколько определение наказания считается непременною обязанностью государства. Не мстить, по убеждениям первобытных народов, значит изменить своей семье, нанести величайшее оскорбление тени умершего, нарушить религиозную обязанность, оказаться существом подлым. В первобытное время обязанность мщения переходила по наследству из поколения в поколение и была тесно связана с участием в наследовании имущества. Сын убитого лишается наследства, если не мстит за смерть отца. Мать дает пощечину сыну, который сел за стол, не отомстивши за смерть брата. Исландские саги рассказывают примеры многих людей, которые из Исландии и Норвегии преследовали убийц до Константинополя, где наконец им удавалось отомстить за смерть убитых родичей. Подобные примеры встречаются и у других народов. Мщение составляет удовольствие богов на Олимпе и страсть богов в Валгалле; оно положительно или отрицательно освящено древними и вообще первобытными религиями; идеал божества этих религий есть бог-мститель, карающий смертною казнью малейшее отступление от закона. В это-то первобытное время зародились и окрепли беспощадные теории наказания, как то: теория физического возмездия равным за равное, теория искупления и очищения больших и малых преступлений только кровью, теория устрашения посредством жесточайших мук, словом, все те теории, которые носят на себе печать произведения дикого мстительного и не умеющего владеть собою существа, и которые были, так сказать, философским оправданием той расточительности смертных казней, на какую способен только первобытный человек.

II. Первобытные народы, не вышедшие еще из периода кровавой мести, не знают того, что мы называем вменением. Они лишают жизни не только того, который умышленно убил, ранил, чем-нибудь оскорбил, а всякого, кто сделал им вред, будет ли он опасен случайно, неосторожно или умышленно. Таким образом, в первобытный период, или период мести, смертная казнь, вследствие такого безразличия, применялась в самых огромных размерах; народы еще тогда не додумались до тех начал вменения, которые в последствие времени служили и служат оплотом невинности человека. Собственно говоря, история большею частью записала этот факт безразличия народов при употреблении смертной казни уже тогда, когда обычаи кровавой мести начали разлагаться и уступать место системе государством определяемых наказаний, когда то есть начинают ясно обрисовываться ныне господствующие понятия о вменении. Но и уцелевшие обломки обычаев первобытного периода среди законов новой формации блистательным образом доказывают это положение.