Чтение онлайн

Пафосность – это вторичный и необязательный продукт честолюбия. Чем успешней карьера у человека, тем чаще в его речи присутствует пафосность. На высокой должности пафосность становится неминуемой. Таков закон жанра. Честолюбивый Леха Полосин стал неплохим и, несомненно, станет отличным опером. Марат, судя по всему, со временем будет большим начальником. И, дай ему Бог сил претворять в жизнь «цивилизованную смену власти». Хотя… трудно, наверное, «менять установленные веками правила?!»

– Ты думаешь, очевидно, с чего я тебе все это рассказываю? Думаешь, празднование этой сомнительной даты меня так беспокоит? Беспокоит, безусловно беспокоит, – продолжил разговор Марат. – Но еще больше меня беспокоит сохранность собственной задницы! – резко опустил на стол он пиалу, последней фразой удостоверяя, что должность у него хоть и хорошая, но, чуть что, «стрелочником» быть не хочется. В общем-то, нормальная, здоровая реакция индивидуума. – На новой должности для меня теперь любое праздничное мероприятие – это головная боль! – постучал Марат костяшками пальцев по лбу. – И я задницей собственной за порядок отвечаю. А тут еще разбой с убийством инкассаторов! Все, все, хватит с тебя местного геморроя, – маханул он рукой, как бы сметая скопившийся на столешнице мусор. – В горах, когда окажусь рядом с тобой, обещаю, что оповещу, поговорим еще, на козлов, может статься, поохотимся! Эх, охо-о-та!– мечтательно прикрыл глаза Марат, представляя, наверное, всежеланную для мужчины охоницкую потеху, круторогий трофей, добытый после многочасового лазанья по умопомрачительным скалистым откосам. В этот момент он вновь стал похожим на только что полакомившегося мышкой кота.

Знаете ли вы, что такое Прииссыккулье? Нет, вы не знаете, что такое Прииссыккулье!

Само громадное озеро расположено на высоте тысяча шестьсот метров над уровнем моря и окружено вершинами почти пятикилометровой высоты. За один день можно побывать на песчаных пляжах: пустынных и тянущихся на многие километры. В зарослях облепихи и тростника увидеть красавца-фазана и подсмотреть кормежку зайца-толая, а на высохших лагунах, едва не наступив в траве, спугнуть стремительных перепелов. Шагая вдоль взмутненных наплесков прибоя, в удалении, в дымке заметить плывущее куда-то судно, а нагнувшись, поднять замысловатую цементацию, похожую на блюдо, вазу или пепельницу. По дороге в горы, на обочинах которой словно стянутыми бечевой как новогодние елки и потому кажущимися обуженными кронами тянулись ввысь шеренги тополей, почувствовать себя где-нибудь на южнорусском проселке, а выше, в предгорьях ощутить степной полынный запах. У нижней границы ельника – настоящей тайги искупаться в горячих целебных источниках, где бьющая из-под земли минерализованная вода, замедлившись в выдолбленном за века каменном ложе, стекает в бегущую на дне долины речку – бурлящий студеный поток, рожденный таянием ледника. А еще выше – заросли арчи, изумрудные поляны, сурки, посвистывающие из-под камней, заснеженные скалы и ледники, испещренные пунктиром следов горных козлов.

Фазиль Искандер в одном из рассказов писал, что, впервые приехав из горной Абхазии в Москву, где «взгляду было не за что зацепиться», он в первый момент почувствовал себя каким-то беспомощным. Поначалу, родившийся и выросший в тесноте городских улиц, где, куда ни глянь, взгляд неизменно упирался в спины домов, я не мог понять абхазского писателя. Поначалу в горах все для меня казалось непривычным. Новые впечатления воспринимались с настороженностью, осмыслялись, но почти всегда приобретали восторженную окраску. Постепенно, шаг за шагом я по-настоящему стал ощущать опьяняющую величественность пространства, завораживающего бескрайностью и невероятным своим многообразием.

Под везенный милиционерами почти до самой границы леса, дальше вверх по долине я пошел пешком. Дорога проходила через памятные места: вот прогалина на бечевнике у реки, где я, будучи студентом-практикантом в компании с однокашником дневал и ночевал, перелопатив горы земли, разбирая почвенные пробы; а вот то место, где за десять минут я набрал полный рюкзак шампиньонов – видимо когда-то давно чабаны привязывали здесь лошадей и в земле, удобренной навозом, развилась мощная грибница. Перейдя мост, минуя поляну с метеостанцией, я свернул на конную тропу в левом ответвлении долины. Вот место в арчевнике, где мы рубили засохший, пахнущий смолой ствол арчи, необыкновенно жарко горевшей в костре. Еще немного, минуя водопад, я выбрался на удивительно гладкую поверхность скалистого уступа, обработанного ледником. А вот и сам ледник, белесое тело которого, величаво изогнувшись, выплывало из-за высокой скалы и, переломившись ледопадом, окружившись глыбистыми нагромождениями морены, словно нехотя наползало на дно ущелья.

Ледник назывался Кара-Баткак. У гляциологов здесь, уютно пристроившись между камней, стоял небольшой домик, сколоченный из досок, привезенных сюда на лошадях. Этаких два четырехместных «купе» с окнами, смотрящими на ледник и вниз на долину, разделенные комнатушкой с печкой. На ней готовилась еда, и ею же отапливался дом. На трехкилометровой высоте даже в середине лета нередки были заморозки, иной раз падал снег.

Из трубы домика шел дым. Как я узнал еще в райцентре, сейчас там должны были быть Тренев или просто Никитич – мужик добрый, внешне грубоватый, старший научный сотрудник и главнокомандующий гляциальными силами, Серега Балаянц – типус с вечно всколоченными волосами, балабол и баламут. Их я не видел уже уйму времени.

А вот плоский камень, похожий на лежак на пляже, распластавшись на котором мы в бинокль высматривали в скалах козлов – так и пролежал здесь все эти годы. Десять километров по горам – не прогулка по московскому парку. Я с облегчением снял рюкзак и присел на знакомую каменную глыбу.

Со стороны домика с лаем ко мне подлетел крупный, свирепый с виду пес черного окраса. Это было для меня неожиданным, поскольку живность на леднике никогда не держали. В собаках я разбирался и, дав обнюхать себя, осторожно погладил незнакомца за ушами. Пес оторопел от такой наглости, но, чувствуя безбоязненность пришельца, посчитав свою обязанность сторожа выполненной, несколько раз вежливо вильнул хвостом.

«Мы с ним подружимся», – уверился я.

– Ба, да кто это к нам приехал! Входи, входи, блудный сыночек! Ба-анкет будет! – заорал Балаянц, завидев меня.

– А что за цербер у ворот?

– Никитича. Щенка на базаре чуть не запинали, а Тренев его и взял. «Пиней кличут», —радостно сообщил Балаянц. – Теперь только что не спят вместе!

– Пустомеля, – откомментировал слова Балаянца вышедший на голоса Никитич. – Что же не написал? Здравствуй, Паша, – крепко сжал он мою руку. – Завтра с фототеодолитом на Ашу-Тор. Как? Не разучился еще на лошади, а? Копчик набьешь – дня три полноценно сидеть не сможешь! – пообещал Тренев экзотическое удовольствие для моей задницы.

– Не причинное место красит человека… – засмеялся я. – А куда уехали Жаков, Му-му?

– Они сейчас на Иныльчеке9.

– А Му-му в России, в питерском журнале тиснулся, – встрял Балаянц.

Прозвищем «Му-му» прозвали Герку, Герасима Кулебакина – хорошего парня. Помнится, он все отстукивал на здешней древней, металлически кряхтящей пишущей машинке прекрасные стихи. «Му-му» Герку прозвал в оное время Балаянц, обожавший давать названия, клички и прозвища всему и всякому. Он и меня попытался было в свое время прозвать «Есаулом», фальшиво напевая при этом: «А есаул догадлив был…» намекая тем самым почему-то на мою тогдашнюю работу в уголовном розыске. Но прозвище не прижилось.

– А где остальной народ? Кто еще здесь с вами?

– Аспирантка из Московского университета – балаянцевского папаши протеже. Ничего девка, малахольная только. Ольгой зовут, – угощаясь сигаретой, лапидарно информировал Тренев. Сам на редкость мужик крупный, он признавал женщин лишь соответствующего телосложения. – И коллектор10 из Бишкека или из Ташкента, черт их там разберет. Ты Басмача помнишь? – рассматривая меня сквозь сигаретный дым, спросил Никитич.

Несколько лет назад в долине велись натурные съемки художественного фильма о тянь-шаньских контрабандистах. Местный чабан, придерживавший в одном из эпизодов под уздцы лошадь с сидящим артистом и, попав тем самым в кадр, проявил после этого легкие признаки звездной болезни. Балаянц незамедлительно, без лишних разговоров тут же обозвал его «Басмачом». Это балаянцевское прозвище народу понравилось и потому закрепилось. Сегодня издалека я видел юрту этого, как мне в тот момент почему-то подумалось, чабана. Его отара, как это было заведено, наверное, еще предками чабана, привычно паслась на склонах долины чуть выше горячих источников или «ключей», как их здесь называли местные.

– Он его то ли родственник, то ли еще кто? Черт их там разберет! – повторился Никитич. – С недели две уже здесь. Так себе – ни рыба, ни мясо.

– Дай-ка и мне благородную сигарету, – потянулся к моей пачке Балаянц.

Более или менее приличный табак, да и любые другие сигареты кончались на леднике катастрофически быстро и были всегда в дефиците.

– Ты ему про Ольгу не верь, – встряхнул он древним коробком спичек, не замечая предложенной ему зажигалки. – Это, ну, в общем… – непривычно косноязычно начал Балаянц, – это такой человек… Нет, – уточнил он, – это такой свежий человек, посмотрев на которого, с сожалением осознаешь, что тебе уже скоро сорок, что с утра тебе было лень побриться, а во рту не хватает пары зубов, что на темени проглядывается блестящее будущее… Впрочем, слова, Паша, в данном случае и невыразительны и недостаточны, – приостановился, как бы переосмысливая сказанное, обычно не жалующийся на бедность лексикона Балаянц. – Это самому надо посмотреть! – добавил он, пристроив, наконец, во рту сигарету.

В характеристиках женщин Балаянц, как правило, употреблял такие утилитарные термины, как «экстерьер», «стегно»11, «скакательный сустав». Такая неожиданная для Балаянца характеристика аспирантки свидетельствовала, что та ему нравится.

– Да, нравится она ему, – осклабившись, подтвердил это Никитич.

– Она сейчас на леднике показания метеоприборов снимает, – не обращая внимания на Тренева, закурив в конце концов одолженную сигарету, продолжил Балаянц. – И коллектор этот с ней, клеит, видишь ли, шишара12 перекатная, – чуть ожесточившись лицом, выговорил Балаянц. И сейчас он не мог удержаться от попытки прицепить кличку.