Чтение онлайн

Двочка молча ласкалась къ отцу, и они плакали вмст. Когда же ей удавалось усадить его опять за поправку ученическихъ тетрадей, она снова принималась за повтореніе своихъ уроковъ. Проходило нсколько минутъ, и безпокойство съ новою силою овладвало Маркомъ; онъ долженъ былъ встать и ходить взадъ и впередъ. Казалось, будто онъ ищетъ въ этомъ мрак, въ этой глубокой тишин осиротлаго дома потерянное счастье.

Время конфирмаціи приближалось, и вс опять заговорили про Луизу. Ей шелъ уже тринадцатый годъ, и весь набожный Мальбуа былъ возмущенъ, что такая большая двочка остается безъ религіи и даже не посщаетъ церкви. Со времени ухода изъ дому матери о ней говорили съ большимъ сочувствіемъ, какъ о несчастной жертв, подчиненной грубой власти отца, который умышленно разжигаетъ въ ней неуваженіе къ церковнымъ обрядамъ. Мадемуазель Мазелинъ наврное также старательно развращала двочку. Разв не грхъ обрекать эту юную душу на погибель, оставляя ее въ рукахъ этихъ двухъ неврующихъ, явное безстыдство которыхъ возмущало вс умы? Поговаривали о необходимости вступиться за ребенка, устроить какую-нибудь манифестацію и принудить отца вернуть дочь матери, этой святой женщин, которая должна была бжать изъ дому, возмущенная его низкимъ, отталкивающимъ поведеніемъ.

Маркъ, уже привыкшій къ оскорбленіямъ, опасался исключительно тхъ сценъ, которыя разыгрывались въ дом бабушки каждый разъ, когда тамъ бывала Луиза. Женевьева, все еще очень слабая, медленно оправлявшаяся посл родовъ, относилась къ дочери холодно, безучастно, предоставляя госпож Дюпаркъ, этой грозной прабабушк, одной устрашать двочку гнвомъ Божіимъ и всми ужасами адскихъ мученій. Неужели она не трепещетъ при мысли о вчной кар, которая должна ее постигнуть: вдь милліарды милліардовъ вковъ ея гршное тло будетъ кипть въ масл, его будутъ жечь на огн и рвать на части раскаленными клещами. И когда Луиза, возвращаясь вечеромъ домой, разсказывала отцу обо всхъ этихъ угрозахъ, Маркъ содрогался передъ тмъ насиліемъ, какимъ хотли завладть этой юной душой, и старался угадать по глазамъ, удалось ли этой женщин привести въ смущеніе ребенка.

Иной разъ двочка бывала очень взволнована, но когда ей доводилось наслушаться слишкомъ возмутительныхъ вещей, она замчала спокойно и разсудительно:

— Какъ это странно, папа, неужели добрый Богъ можетъ быть такимъ злымъ?! Бабушка увряла меня сегодня, что если я пропущу теперь хоть одно богослуженіе, дьяволъ всю вчность будетъ рвать мои ноги на мелкіе кусочки… Это довольно несправедливо, и потомъ, по правд сказать, мн кажется это невроятнымъ.

Слушая такія замчанія, отецъ немного успокаивался. Строго воздерживаясь насиловать совсть ребенка, онъ не позволялъ себ открыто осуждать странныя наставленія, получаемыя въ дом бабушки, и ограничивался тмъ, что воспитывалъ въ дочери здравый умъ, постоянно указывая ей на высокое значеніе истины, справедливости и доброты. Быстрое развитіе ребенка, ея привычка къ логической мысли приводили Марка въ восторгъ. Въ этой хрупкой, слабенькой, по-дтски шаловливой двочк онъ угадывалъ будущую женщину съ яснымъ, твердымъ умомъ и нжнымъ сердцемъ. Вс его безпокойства возникали изъ опасенія, какъ бы другіе не уничтожили молодыхъ побговъ, общающихъ такой пышный расцвтъ; и онъ чувствовалъ себя немного спокойне только въ т дни, когда двочка поражала его своими серьезными разсужденіями взрослаго человка.

— О, ты знаешь, — говорила она, — я очень вжлива съ бабушкой. Я отвчаю ей, что не хожу на исповдь потому, что исполняю просьбу отца: дожидаюсь, когда мн исполнится двадцать лтъ. Мн кажется, что мой отвтъ очень разуменъ. Я чувствую себя совершенно правой. Я остаюсь при своемъ ршеніи, и я сильна; вдь кто правъ, тотъ всегда бываетъ силенъ, — не такъ ли, папа?

Порою, несмотря на свою привязанность и уваженіе къ матери, она шаловливо подшучивала надъ нею:

— Ты помнишь, папа, какъ мама сказала мн: «Я сама пройду съ тобой катехизисъ», и я отвтила ей: «Отлично, — вечеромъ ты будешь спрашивать меня уроки, и я охотно буду слушать твои объясненія». Тогда я ровно ничего не могла понять, и мама напрасно старалась помочь мн; теперь, подумай, та же бда:. я понимаю не больше, чмъ прежде… Мн бываетъ очень неловко. Я боюсь, какъ бы мн ее не обидть, и иногда мн приходится длать видъ, что я понимаю сразу. Но при этомъ у меня бываетъ, вроятно, такое глупое лицо, что она всегда прерываетъ урокъ, сердится и называетъ меня безтолковой… Недавно она осталась мною такъ недовольна, что я долго-долго плакала.

Но двочка какъ будто не придавала значенія этимъ разговорамъ и оставалась веселой.

Отецъ умилялся въ душ. Неужели на его долю дйствительно выпадетъ такое рдкое счастье: его дочь окажется исключеніемъ, однимъ изъ тхъ немногочисленныхъ умовъ, поражающихъ своимъ ранними, стройнымъ развитіемъ? Въ переходномъ возраст большинство двочекъ отличается своими проказами; иныхъ охватываетъ такое новое трепетное чувство, что он доврчиво слушаютъ и дтскія сказки, и мистическія исторіи. Какое рдкое счастье ожидаетъ его, если Луиза избжитъ общей участи своихъ подругъ! Высокаго роста, сильная и здоровая, она сформировалась очень легко. Но, несмотря на свою возмужалость, эта маленькая женщина бывала иногда настоящимъ ребенкомъ, забавлялась пустяками, говорила глупости, играла даже съ куклой, съ которой вела изумительныя бесды. Въ такіе дни Маркъ тревожился боле всего, опасаясь этого ребячества, спрашивая себя: неужели его врагамъ все-таки удастся похитить эту юную душу, омрачить этотъ ясный разсудокъ?…

— Ахъ, папа, еслибы ты зналъ, какую глупость сказала мн сейчасъ кукла! Но что-жъ подлать? Она еще недостаточно умна!

— А ты надешься, что она у тебя поумнетъ?

— Ужъ я и не знаю. Она такая тупоголовая! Что можно выучить на-память, она запоминаетъ слово въ слово, но въ грамматик, въ ариметик — это настоящій болванъ.

И она отъ души хохотала. Въ такія минуты мрачное, унылое жилище оглашалось дтскимъ весельемъ, какъ будто въ него врывалось ликованіе весны.

Но по мр того, какъ время шло впередъ, Луиза становилась задумчиве и озабоченне. Навщая по четвергамъ и воскресеньямъ свою мать, она возвращалась изъ маленькаго дома бабушки всегда очень сосредоточенной и часто погружалась въ глубокую мечтательность. Вечеромъ, работая при свт лампы, она подолгу смотрла на отца глазами, полными грусти. И то, что должно было случиться, не заставило себя долго ждать.

Случилось это вечеромъ; день былъ знойный, и къ вечеру все небо покрылось темными, грозными тучами. Отецъ и дочь, но обыкновенію, работали у стола, на которомъ горла лампа подъ абажуромъ; Мальбуа, погруженный во мракъ, давно уже спалъ; и только мотыльки, влетая въ открытое настежь окно, нарушали глубокую тишину легкимъ трепетаньемъ своихъ крылышекъ. Двочка въ этотъ день провела послобденное время въ дом на площади Капуциновъ; она казалось очень утомленной, лицо выражало напряженную думу. Наклонившись надъ своею тетрадью, она не писала, а что-то обдумывала. Наконецъ она отложила перо и заговорила среди глубокой, печальной тишины, которая царила въ комнат:

— Отецъ, я имю сказать теб нчто очень печальное, что давно уже томитъ мою душу. Я знаю, что мои слова огорчатъ тебя, сильно огорчатъ, и потому я до сихъ поръ не находила въ себ ршимости заговорить съ тобою объ этомъ, боясь тебя разстроить. Но сегодня я дала себ слово не идти спать до тхъ поръ, пока не сообщу теб своего ршенія, потому что считаю его и благоразумнымъ, и необходимымъ.

Маркъ быстро обернулся въ сторону Луизы; сердце его сжалось отъ страха: онъ угадывалъ, что наступаетъ послднее, самое ужасное испытаніе. — недаромъ голосъ его дочери дрожалъ отъ волненія.

— Въ чемъ дло, дорогая?

— Видишь ли, папа, я много думала, сегодня цлый день я раскидывала своимъ умишкомъ, обсуждая вопросъ со всхъ сторонъ, и не вижу другого выхода — я должна, если ты мн позволишь, перехать къ бабушк, чтобы жить около мамы.

Маркъ страшно заволновался и горячо оспаривалъ ршеніе дочери.

— Позволить теб! Но я не хочу! Я постараюсь удержать тебя всми силами; я не допущу, чтобы ты покинула меня!

— Дорогой, милый папа! Подумай хоть чуточку надъ моимъ ршеніемъ, и ты самъ убдишься, что иначе поступить нельзя, — проговорила Луиза тихимъ голосомъ; въ словахъ ея звучало глубокое страданіе, но отецъ не хотлъ ничего слышать; онъ вскочилъ и быстрыми шагами заходилъ по комнат, вн себя, въ припадк полнаго отчаянія.

— Только ты одна осталась у меня — и ты хочешь меня покинутъ! Они отняли жену, а теперь отнимаютъ дочъ, — я останусь одинъ, лишенный всего, брошенный на произволъ судьбы безъ вниманія, безъ ласки. А! Я чувствовалъ, что готовится еще ударъ; я предугадывалъ, что изъ мрака протягивается рука, готовая оторвать отъ сердца послднее дорогое существо! Нтъ, нтъ, это слишкомъ жестоко! Я никогда не соглашусь на разлуку съ тобою!

Внезапно онъ остановился передъ дочерью и заговорилъ другимъ, суровымъ голосомъ:

— Они успли отравить твой умъ и твое сердце, — ты разлюбила меня? Не такъ ли? Каждый разъ, когда ты посщала матъ, теб разсказывали про меня всякія гадости, нарочно, чтобы искоренить въ твоемъ сердц любовь ко мн. Не правда ли? У нихъ одна цль — освободить тебя отъ вреднаго вліянія проклятаго человка, осужденнаго ими на погибель, и вернуть тебя на путь покорности, отдать тебя во власть друзей этихъ дамъ; они сумютъ сдлать изъ тебя ханжу и лицемрку… И ты готова слушать моихъ враговъ, повиноваться имъ! Тебя одурманили постоянными просьбами, настойчивыми мольбами, и вотъ теперь ты готова покинуть меня!