Истина
Шрифт:
— Благодарю: ты лучшій встникъ, какого я могъ бы себ представить. Обними меня!
Женевьева съ выраженіемъ ненависти отстранила его руки.
— Тебя обнять? За что? За то, что ты совершилъ гнусный поступокъ, за то, что ты теперь радуешься преступной побд надъ религіей? Ты губишь свою родину, свою семью, самого себя, забрасываешь ихъ грязью для того, чтобы спасти поганаго жида, изверга, какого не видлъ еще свтъ!
Стараясь оставаться нжнымъ, онъ попробовалъ ее успокоить.
— Послушай, дорогая, не говори этого. Ты была прежде такая разсудительная, такая добрая, — какъ можешь ты повторять подобный вздоръ? Неужели правда, что чужое заблужденіе настолько заразительно, что можетъ помрачить самый ясный разсудокъ?.. Подумай! Ты знаешь все дло; Симонъ не виновенъ; оставить его въ каторг было бы вопіющею несправедливостью, медленной отравой, которая привела бы націю къ гибели.
— Нтъ, нтъ! — воскликнула она въ какомъ-то священномъ восторг. — Симонъ виновенъ: приговоръ былъ произнесенъ безпристрастно, — его обвинили люди, извстные своею безупречною жизнью; они и теперь уврены въ его виновности; для того, чтобы признать его невиновнымъ, надо было бы перестать врить въ религію, допустить, что самъ Богъ можетъ ошибаться. Нтъ, нтъ! Онъ долженъ остаться на каторг; въ тотъ день, когда его выпустятъ на волю, на земл не останется ничего достойнаго уваженія и почитанія.
Понемногу Маркъ началъ терять самообладаніе.
— Я не понимаю, какъ можемъ мы расходиться во взглядахъ въ такомъ ясномъ вопрос о правд и справедливости? Есть только одна истина, есть только одна справедливость; ихъ опредляетъ наука, которая работаетъ на пользу разумной солидарности.
Женевьева также не могла скрыть своего раздраженія.
— Объяснимся наконецъ, какъ слдуетъ; вдь ты хочешь уничтожить все то, чему я поклоняюсь.
— Да, — крикнулъ онъ, — я веду борьбу съ католицизмомъ: я возстаю противъ односторонняго обученія въ конгрегаціонныхъ школахъ, противъ ханжества духовенства, противъ извращенія религіи, противъ губительнаго вліянія на ребенка и женщину, — признаю его вреднымъ для общественнаго строя. Католичество — вотъ тотъ врагъ, котораго намъ прежде всего слдуетъ убрать съ дороги. Важне вопроса соціальнаго, важне вопроса политическаго — вопросъ религіозный; онъ всему преграждаетъ путъ. Мы не сдлаемъ ни шага впередъ, если мы не уничтожимъ суеврій, которыя отравляютъ умы, убиваютъ души… Запомни это хорошенько! Вотъ т причины, которыя побуждаютъ меня удержать нашу Луизу отъ сношеній съ клерикалами. Иначе я не исполнилъ бы своего долга, я очутился бы въ полномъ противорчіи со своими идеалами; мн пришлось бы на другой же день оставить эту школу, прекратить обученіе чужихъ дтей, такъ какъ я не имлъ бы ни права, ни силы указать моему собственному ребенку путь къ истин, единой чистой, единой прекрасной… Не жди отъ меня уступокъ: наша дочь, когда ей исполнится двадцать лтъ, разсудитъ сама, какъ ей слдуетъ поступить.
Вн себя отъ гнва, молодая женщина только что хотла возразить, какъ въ комнату вошла Луиза. По окончаніи занятій мадемуазель Мазелинъ оставила двочку у себя и теперь сама проводила ее домой, желая объяснить родителямъ, какъ она научила свою ученицу вязать трудный кружевной узоръ. Маленькая, худенькая, вовсе некрасивая лицомъ, но удивительно пріятная, съ крупнымъ ртомъ на широкомъ лиц, съ прелестными черными глазами, въ которыхъ такъ и свтилась горячая симпатія, учительница остановилась въ дверяхъ и въ изумленіи воскликнула:
— Что это значитъ? У васъ еще нтъ огня… А я-то собиралась показать вамъ рукодлье маленькой прилежной двочки!
Женевьева точно и не слышала ея словъ; она грубымъ голосомъ подозвала дочь.
— Ахъ, это ты, Луиза! Подойди поближе… Твой отецъ все еще ссорится со мною изъ-за тебя. Прежде чмъ я сама начну дйствовать, я хотла бы знать, что ты мн скажешь.
Не по лтамъ высокаго роста, уже сформировавшаяся, Луиза имла вншность маленькой женщины; тонкія черты ея лица, унаслдованныя отъ матери, носили отпечатокъ спокойнаго, яснаго ума отца. Она отвтила не спша и очень почтительно:
— Что мн сказать теб, мама? Я ничего не знаю. Я была уврена, что это дло уже покончено, потому что папа желаетъ только одного: подождать, когда я стану совершеннолтней!.. Вотъ тогда я скажу теб свое мнніе.
— Такъ вотъ твой отвтъ, несчастное дитя! — воскликнула мать, раздраженіе которой все возрастало. — Ждать! Когда я вижу, какъ ужасные уроки отца съ каждымъ днемъ все больше и больше развращаютъ твою душу и вырываютъ тебя изъ моего сердца!
Въ эту минуту мадемуазель Мазелинъ имла неосторожность вмшаться въ разговоръ: этой доброй душ было слишкомъ тяжело видть разладъ въ той самой семь, гд еще такъ недавно царило счастье.
— О дорогая госпожа Фроманъ! Ваша Луиза обожаетъ васъ, и то, что она сейчасъ сказала, очень разумно.
Женевьева рзко обернулась къ учительниц.
— Знайте свое дло, — я вовсе не обращалась къ вамъ за совтомъ; но постарайтесь внушить вашимъ воспитанницамъ уваженіе къ Богу и къ родителямъ… Каждый въ своемъ дом хозяинъ, — не такъ ли?
Учительница удалилась грустная, не сказавъ ни слова, мене всего желая обострять ссору; мать снова обратилась къ дочери.
— Слушай, Луиза… И ты, Маркъ, выслушай меня хорошенько… Дольше терпть я не могу, — клянусь вамъ… то, что произошло сегодня вечеромъ, то, что было сейчасъ сказано, переполняетъ мру моего терпнія… Вы меня больше не любите, вы издваетесь надъ моей врой, вы хотите выгнать меня изъ дому!
Въ темной комнат раздались рыданія двочки: она была испугана, потрясена; у мужа сердце обливалось кровью при мысли объ окончательномъ разрыв. У обоихъ невольно вырвались слова:
— Выгнать тебя изъ дому!
— Да! Вы нарочно длаете мн все наперекоръ… Я не могу дольше оставаться въ дом безчестья, ереси и беззаконія, гд каждое слово, каждый поступокъ меня оскорбляютъ и возмущаютъ. Мн двадцать разъ повторяли, что здсь я не на мст, и я не хочу погубить себя вмст съ вами, а потому я ухожу, ухожу туда, откуда пришла!
Послднія слова она выкрикнула со страшною силою.
— Къ своей бабушк,- не такъ ли?
— Къ моей бабушк, да! Тамъ я найду тишину, покой. Тамъ меня и понимаютъ, и любятъ. Мн никогда не слдовало бы оставлять этого святого жилища, гд я провела свою юность… Прощайте! Ни душою, ни тломъ я не чувствую себя связанною съ этимъ домомъ!
Гнвная, она ршительно направилась къ двери, раскачиваясь немного на ходу отъ своей полноты. Луиза плакала навзрыдъ. Маркъ сдлалъ послднюю попытку: онъ поспшилъ преградить ей дорогу.
— Теперь я, въ свою очередь, прошу меня выслушать… Что ты хочешь уйти къ свомъ, эта новость меня не удивляетъ: я отлично знаю, какъ старались он вернуть тебя обратно, разлучитъ со мною. Ты уходишь въ домъ печали и мщенья… Но ты не одна: ты носишь подъ сердцемъ ребенка. и ты не можешь отнять его у меня, чтобы отдатъ другимъ!
Женевьева стояла передъ мужемъ, прислонившись къ двери. Выслушавъ его слова, она какъ будто вдругъ выросла, сдлалась еще строптиве; почти въ упоръ она проговорила:
— Я именно потому и ухожу, чтобы отнять его у тебя, чтобы спасти его отъ твоего пагубнаго вліянія. Я не хочу, чтобы ты и этого ребенка сдлалъ язычникомъ, чтобы ты извратилъ въ немъ и умъ, и сердце, какъ въ этой несчастной двочк. Надюсь, что онъ еще всецло принадлежитъ мн, и ты не подымешь на меня руки подъ предлогомъ, что желаешь удержать у себя ребенка… Довольно! Отойди отъ двери, — дай мн уйти!
Онъ ничего не отвтилъ; ему стоило нечеловческихъ усилій побдить свой гнвъ и не остановить жены силой. Съ минуту они молча смотрли другъ на друга среди надвигавшихся сумерекъ.