Чтение онлайн

– Вероятно, проблемы с головой у Клауса начались еще в детстве, – сказал Данилов, поднимаясь на крыльцо.

– Ничего подобного! – Герда открыла дверь, сначала сняла куртку с Данилова, повесила на плечики, потом разделась сама. – Клаус был нормальный до смерти Марты, его жены.

Они опять стали спорить. Зубов поднялся наверх. Ему хотелось принять горячий душ и переодеться. Казалось, свитер, джинсы, футболка насквозь провоняли формалином. Он боялся взглянуть в большое зеркало. Вдруг опять там возникнет рыжий призрак?

«Ерунда. Это все у меня в голове. Это стресс. Я справлюсь. Я жив. Я теперь точно знаю, что Соня жива. И никакой пневмонии у меня не будет».

Он спустился в столовую. Герда разрезала специальным колесиком большую дымящуюся пиццу, при этом продолжала доказывать Данилову, что смотритель несуществующего музея не такой сумасшедший, как все думают.

– Ну, ладно, допустим, – кивнул Данилов, – но вы представьте на минуту, что пришлось пережить семилетнему мальчику, пока он сидел под пирсом, по шею в ледяной воде, а там, наверху, убивали его дедушку.

– Кто все-таки они были, эти люди? – спросил Зубов.

– Как кто? Нацисты, – ответила Герда.

– «Аненэрбе», – уточнил Данилов.

Герда положила им по куску пиццы, после некоторых размышлений взяла третью тарелку и шлепнула изрядный кусок для себя. На лице ее при этом читалось глубокое отвращение.

– Придется жевать подошву. Весь день во рту ни крошки. Микки, может, вы потрудитесь объяснить мне, что такое «Аненэрбе»?

– Изначально так назывался научный институт, созданный для изучения наследственных признаков. С тридцать пятого года он подчинялся Гиммлеру и его «Черному ордену» и превратился в академию оккультизма. К тридцать девятому это уже была целая сеть учреждений внутри СС, пятьдесят институтов. Руководил научно-магическим хозяйством профессор Вурст, специалист по древним культовым текстам. Вообще изыскания в области сверхъестественного нацистской Германии обошлись недешево. Денег было вбито в эту ахинею больше, чем США потратили на атомную бомбу.

– Так, может, оно и неплохо? – осторожно заметила Герда. – В том смысле, что от колдовства вреда все-таки меньше, чем от бомбы.

– Тонкое замечание, – шепнул Данилов по-русски.

Герда не услышала. Она увлеклась пиццей и умяла свой кусок быстрее всех.

– А знаете, Микки, наверное, вы правы, – произнесла она задумчиво. – Клаус мог помешаться еще в детстве. Он меня старше на десять лет. Я помню, он рассказывал, как прятался под пирсом, пугал меня, совсем маленькую, историями о призраке колдуна-чернокнижника, который живет в маяке. И сам в это верил.

– Люди из «Аненэрбе» тоже верили, – улыбнулся Данилов, – впрочем, их интересовал не столько призрак, сколько рукописи чернокнижника. Именно их они искали, когда приплыли сюда на яхте в сентябре сорок четвертого.

– Но чернокнижник ведь правда существовал, – сказала Герда, – он жил здесь, на острове, в конце шестнадцатого века. Он был врач и художник. Некоторые его картины до сих пор висят в старой мюнхенской Пинакотеке.

– Мгм, – кивнул Данилов, – как раз ради них Софи ездила в Мюнхен.

– Альфред Плут? Неужели? – Зубов так разволновался, что потянулся за сигаретами.

Он еще с утра оставил пачку на каминной полке.

– Так и быть, курите, – великодушно разрешила Герда и приоткрыла окно.

– Яхта принадлежала барону фон Курсту, археологу, специалисту по семиотике, – продолжал Данилов. – Никаких рукописей Альфреда Плута они не нашли, смотрителя убили просто так, от злости. Яхта Курста давным-давно сгнила, разумеется. Сам барон скончался в конце семидесятых, в Аргентине. Но я знаком с его учеником и последователем. Мне точно известно, что он тоже владелец яхты. Его красивое судно я имел честь видеть в порту Амстердама. Она носит гордое имя «Гаруда» и на носу изображен большой египетский глаз. Зовут яхтсмена Эммануил Хот.

Москва, 1918

– Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы у меня не пропало молоко, чтобы Миша был здоров, чтобы не болели и не страдали папа, Андрюша, няня, Ося, тетя Наташа. Господи, сохрани и помилуй раба Твоего Павла, моего мужа. Пресвятая Богородица, защити его от пули, от сабли, от тифа, холеры. И еще, прошу тебя, Матерь Божья, не дай ему разлюбить и забыть меня.

Таня молилась постоянно, почти не отдавая себе в этом отчета. Иногда ей делалось страшно оттого, что слишком много она просит. В храме она подавала записки о здравии, и не хватало места на бумажке, чтобы перечислить все имена.

– Не ропщи, деточка, у других заупокойный список вон какой длинный, а твои все живы, – сказал ей старый батюшка во время исповеди, – не ропщи, терпи, главное, не дай сердцу заледенеть в озлоблении, сохрани милосердие. Оно по нынешним временам великая редкость, огромное сокровище.

Вот это было, пожалуй, тяжелей всего. Сохранить милосердие.

Пищик рассказывал ей о Ледяном походе. 9 февраля четырехтысячная армия под командованием генерала Корнилова выступила из Ростова в поход на Кубань. Отчаянный марш, длиной в двести пятьдесят верст, по степи, по колено в снегу, по тонкому льду через Дон и Кубань, по размытым дорогам, в грязи, во вшах.

– Нашего брата, казака, одолевали сомнения. Атаманы не желали подчиняться Корнилову. Был бы царь, так воевали бы за него. Какой-никакой, все ж помазанник Божий. Без единого правительства разве удержишь армию? Каждый сам себе царь и начальник, и в итоге борьба тщеславий, всеобщее озверение. Корнилов приказал пленных не брать. Лозунг был «Чем больше террора, тем больше победы». И побеждали, красиво побеждали. Муж твой шел в Первом офицерском полку, под командованием генерала Маркова. Бои отчаянные. Красных иногда в десять раз больше. Но такое воодушевление, такой порыв. Поднимались в атаку под ураганным огнем. Однако и большевики не уступали. У них тоже порыв. Вот, знаешь, пока бой идет, даже гордость охватывает, не только за нас, но и за них. Русские умеют драться. За Кубанью пошли сплошь большевистские станицы. Под Усть-Лабой мы попали в окружение с полным обозом раненых. Стужа. Ночи под открытым небом. Вражеская артиллерия бьет со всех сторон. Марковские офицеры и корниловцы отбивали атаку за атакой. Твой Павел Николаевич, как заговоренный, вставал в рост под шквальным огнем.

– Что ж он, совсем не бережется? – тихо спросила Таня.

– Глупый вопрос. – Есаул отвел глаза. – Таких, как он, Бог бережет. Ты не перебивай. Слушай. Иногда врывались в станицу просто от отчаяния. Пятнадцатого марта у Ново-Дмитриевской вымокли под дождем, потом ударил мороз, поднялась пурга. Шинели в ледяной корке, как стальные латы. Марковский полк оказался один под большевистскими пулеметами. Силы были совсем неравны, однако выбора не осталось. Бросились в атаку, в рукопашную схватку, выбили большевиков, открыли всей армии путь в станицу. Вот оттуда и двинулись на Екатеринодар. Двадцать девятого марта бои начались страшные. Ни о чем уж не думали, хотели одного: войти в город, а там поскорее в баню, косточки прогреть, вшей извести, выспаться в тепле, под крышей. Многие полегли, полковник Неженцев Митрофан Осипович, героический был человек, поднялся в атаку, крикнул: «Корниловцы, вперед!» И упал. Пулей голову ему пробило, сразу насмерть. Для всей армии это была тяжелая потеря, Корнилов сильно страдал. Сказал: теперь, если не возьмем Екатеринодар, мне останется пустить себе пулю в лоб. Не надо было ему этих слов произносить. Ох, не надо. Грех. Утром тридцать первого в дом влетала граната. Лавр Георгиевич пил чай. Осколком ему пробило висок. Вот тебе и пуля в лоб! Отпевали тайно, могилу спрятали, сравняли с землей, опасаясь надругательства большевиков. Отчаяние, паника. Казалось, теперь все кончено. Командование принял Антон Иванович Деникин. Чтобы спасти армию, он приказал снять осаду, отступать в северо-восточном направлении. За девять дней армия прошла двести двадцать верст почти без потерь. В нее стали вливаться кубанские добровольцы. Казачки уж успели отведать советской власти. Шли к Деникину целыми сотнями. Тем временем и донские казаки восстали против большевиков, взяли Новочеркасск. Павла Николаевича твоего отправили на разведку, для переговоров. Вернулся он с доброй вестью, с сотней казачков. Ну что еще тебе рассказать? Бои, переправы, наступления, отступления. Одно слово – война. Своими глазами я видел психическую атаку марковцев. Офицеры идут вперед, молча, без единого выстрела. Действует сильно, нервы у большевиков сдают, бегут кто куда, как черти от ладана.

– И Павел ходил в такую атаку? – спросила Таня.

– Ходил. Тишина страшная, величественная. Ровные шеренги, твердый шаг. Потом уж, за офицерами, летит на врага конница, и грохот, словно настал конец света. А может, и правда он уж настал, а мы не заметили? Война, как водка, туманит голову. В бою все честно. А как победа, бойцы уж не благородные герои, а звери. Самосуд да грабеж. Трофеев много. Казачки дуреют, спешат домой, на Дон, с обозами, добро по сундукам прятать. Для мирного населения выходит, что красные, что белые, один черт. И те и другие грабят, убивают, насильничают. Всеобщая лютость и одичание. Пропала Россия.