Чтение онлайн

– Выдвигаемся. Миш, веди, – кивнул я Горенкову.

Я молчал, пока мы шли к ближайшей конюшне. Ярина переговаривалась с Данилой, рассказывая ему про магию леса. И парень явно был впечатлён рассказом, особенно когда она перешла к теме “как сделать из деревьев настоящих воинов”.

Сам слушал вполуха, потому что в голове крутились два варианта, почему нам отказали остальные, и оба были паршивыми.

Первый: Штерн. Часовщик мог знать заранее, что я привезу штырь и начну искать специалиста. Он из тех людей, которые просчитывают ходы далеко наперёд. Перекрыл все двери, чтобы я пришёл к нему готовым принять любые условия. Или чтобы вернулся, когда не найду того, кого искал.

Классическая схема из моей прошлой жизни: монополия на информацию. Создай дефицит, и клиент сам приползёт. Только я не приполз, и план не сработал. Но если это действительно Штерн, то он уже знает, что я ищу альтернативу, и следующий ход будет жёстче.

Однако есть в этом варианте и минус. Узнать заранее об артефакте было бы непросто. Со мной верные люди, в которых я не сомневаюсь. Только если он следил за мной в поезде или по пути к нему, но ничего странного ни я, ни Ярина не заметили.

Второй вариант был ещё хуже. Подсуетился тот, кому принадлежит штырь. Если у этого человека хватило средств и связей создать подобный артефакт, то подговорить пятерых саратовских артефакторов для него плёвое дело. И тогда получается, что мой противник находится где-то совсем рядом, следит за моими действиями и реагирует на них быстро.

Оба варианта вели к одному выводу: кто-то очень серьёзно не хочет, чтобы я узнал происхождение этой железки. И главное – к кому она ведёт. А значит, железка стоит того, чтобы из-за неё копать, и копать глубоко.

– Сев, забыл предупредить ещё кое о чём… – начал Горенков, когда мы почти подошли к конюшне.

– О чём? Говори прямо, – попросил я.

– Артефактор предупредил, что возьмёт вдвое за срочность. И гостей он не любит. Ещё мне говорили, что этот человек со своими странностями, но не стали рассказывать с какими. Полагаю, есть причины, почему он стал отшельником и клиенты к нему почти не ходят.

Потом Горенков наклонился ко мне и зашептал, чтобы Ярина с Данилой не слышали:

– Листратов Борис Владимирович. Аристократ. Из тех самых Листратовых, петербургских. Только его из рода изгнали. За что – я не выяснил. Но специалист он несмотря на всё, говорят, первоклассный.

До Нефёдова ехать куда дольше, и этот вариант мне по-прежнему не нравился. Поэтому я не стал отказываться от поездки к Листратову, хоть Горенков и предупредил о его странностях. Сомневаюсь, что этот человек сможет сравниться по “странности” с Яриной и Ярославом.

– Мы решили ехать, и я не вижу причин менять своё решение, Миш, – ответил я. – Иди за лошадьми.

Горенков побежал договариваться. Ярина стояла рядом и рассматривала улицу с таким выражением, будто весь Саратов лично перед ней провинился.

– Дубровский, ты что, собираешься меня на лошадь посадить? – спросила она.

– Собираюсь. И честно, мне уже надоели твои возражения. Если так продолжится и дальше, я оставлю тебе в гостинице до момента нашего отбытия, – строго обозначил я.

Она скривилась как от кислого яблока, но кивнула. А затем уже безо всяких возражений села в седло. Данила же устроился в седле привычно, по-деревенски, без лишних вопросов. У нас с Горенковым тоже с этим проблем не возникло.

Мы двинулись по пензенской дороге, и я впервые за весь день позволил себе немного расслабиться. Город остался позади, воздух стал чище, и от этого в голове прояснилось.

Проезжали мимо полей, засеянных рожью, покосившихся заборов, колодцев с журавлями. Обычная саратовская провинция, ничем не примечательная, если не считать того, что где-то в этой глуши живёт выдающийся артефактор.

Ярина, к моему удивлению, на лошади держалась сносно. Вцепилась в гриву обеими руками, сидела прямо, не жаловалась. Только один раз, когда лошадь перешла на рысь, тихо прошипела что-то нецензурное.

Данила ехал рядом со мной и молчал. Я чувствовал, как его магический “уголёк” тихо тлеет в груди, ровно и спокойно, без вспышек. Видимо, наш разговор в поезде утром помог ему хотя бы немного успокоиться. Или он просто устал за день так, что на панику сил уже не осталось, а магия парня остро реагировала именно на эту эмоцию.

Дом Листратова обнаружился в лощине за перелеском, в таком месте, куда случайный путник забредёт разве что по ошибке. Дорога вывела нас к забору из серых, потемневших от дождей досок, а за забором стояло строение, которое язык не поворачивался назвать ни усадьбой, ни избой. Что-то среднее.

Двухэтажный деревянный дом с пристройками из кирпича и железа, с тремя трубами на крыше, из которых одна исправно дымила, а две другие ржавели. Во дворе царил такой творческий бардак, что даже Ярина присвистнула от зависти.

Механизмы лежали, стояли и висели повсюду. Разобранные металлические корпусы, медные шестерёнки, катушки с проволокой, стеклянные колбы, из которых торчали трубки непонятного назначения.

На верстаке под навесом лежал каркас механического пса, и выглядел он жутковато: голова с пустыми глазницами, четыре лапы, соединённые медными суставами, а туловища нет. Рядом стояла полностью собранная механическая кошка, покрытая толстым слоем грязи, которая явно не работала и, судя по всему, работать уже не собиралась.

А на столбе у калитки сидела механическая сова. Медная, размером с настоящую, со стеклянными глазами, которые поблёскивали в закатном свете. Вот эту штуку я заметил сразу и успел подумать, что мастер Листратов, при всей его нелюдимости, обладает своеобразным чувством юмора.

Когда я подошёл к калитке, сова повернула голову с тихим жужжанием. И ухнула. Громко. Один раз.

Ярина за моей спиной отпрянула.

– Что за!.. Она живая?!

– Не пугайся, это обычный механизм, – улыбнулся я. – Вроде дверного колокольчика.

– А мне даже нравится, – Ярина принялась рассматривать сову со всех сторон. – Пёрышки выполнены с изумительной точностью. Покрыть бы белой краской, и вдали от настоящей птицы точно не отличить!

Стоило ей это сказать, как дверь дома открылась. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухой, в кожаном фартуке поверх рубахи.

Половина его лица была обожжена. Старый ожог, явно давно заживший, но кожа стянута в бугры, левый глаз чуть прищурен из-за рубцовой ткани. Правая половина лица же была нормальная.