Чтение онлайн

Если человеческая коммуникация является кооперативной, в отличие от коммуникации прочих приматов, естественным образом возникает вопрос, как она могла сложиться в эволюции. Беда в том, что современная теория эволюции, обсуждая возникновение сотрудничества или, по крайней мере, альтруизма, неизменно сталкивается с проблемами. Однако, если базовая структура кооперативной коммуникации в основе своей та же, что и у прочих совместных видов деятельности, возможным ответом на этот вопрос будет тот, что она сформировалась как часть более общей системы приспособления человека к сотрудничеству с другими людьми и вообще к существованию в рамках культуры. Итак, по неведомым нам причинам, в какой-то момент в ходе эволюции человека те индивидуумы, которые оказались способны вступать друг с другом в совместные виды деятельности, с совместными намерениями, совместным вниманием и мотивами сотрудничества, получили преимущество в приспособлении. А потом появилась кооперативная коммуникация как более эффективный способ координации этой совместной деятельности, сначала вобрав в себя, а затем способствуя дальнейшему развитию общей базовой психологической структуры способности к совместным намерениям. Все это началось, вероятнее всего, с таких форм взаимодействия, при которых индивиды, помогавшие своему партнеру, в то же время помогали и себе. Но затем произошел перенос на ситуации более альтруистического толка, когда кто-то просто делился с другими информацией или чем-нибудь еще по собственной инициативе, возможно, для поощрения взаимности или для создания репутации человека отзывчивого. Лишь значительно позже люди начали общаться этим новым основанным на сотрудничестве способом вне контекстов сотрудничества и взаимодействия, для достижения целей более высокого порядка, напрямую с сотрудничеством не связанных, вследствие чего появились ложь и обман.

Первые шаги почти наверняка относились к сфере жестов. Это становится особенно ясно при сравнении с голосовой и жестовой коммуникацией наших ближайших родичей, человекообразных обезьян. Вокализации человекообразных обезьян почти полностью предзаданы генетически, мало подвержены обучению, тесно связаны с конкретными эмоциями и адресованы без разбора всем, кто находится поблизости. А жесты человекообразных обезьян, напротив, чаще представляют собой результат обучения, используются достаточно гибко в различных социальных ситуациях для достижения различных социальных целей (причем для взаимодействия с людьми иногда выучиваются новые жесты) и адресуются конкретным индивидуумам с учетом направленности их внимания в данный момент времени. Обучение, гибкость и внимание к партнеру относятся к фундаментальным характеристикам человеческого способа коммуникации, и пока они не появились, продвижения в эволюции человека просто не могло быть. Вслед за многими специалистами по теории происхождения жестов подчеркнем еще раз, что использование человеком указательного жеста и пантомимической коммуникации, которые пришли на смену жестам обезьян после возникновения сотрудничества, является «естественным», в отличие от «произвольных» условных обозначений языка. А именно, указательный жест основан на естественной для человека склонности следовать за направлением взора окружающих на внешние объекты, а изъяснение жестами — на естественной для человека тенденции интерпретировать действия окружающих с точки зрения намерения. Эта естественность подтверждает, что такие жесты можно рассматривать как переходную ступень между коммуникацией обезьян и произвольной, конвенциональной природой человеческого языка.

А как обстоит дело с языком? Сейчас ученые полагают, что только в контексте совместной деятельности, в которой у участников есть совместные намерения и совместное внимание, а координация происходит путем естественных форм пантомимической коммуникации, могли сложиться характерные для языка произвольные условные обозначения. Знаковые языки (вначале жестовые, затем звучащие), таким образом, появились на основе этих уже понятных жестов, заменив естественность указательного жеста и пантомимической коммуникации общей для всех (о чем каждому заведомо известно) историей социального научения. Этот процесс, разумеется, стал возможен благодаря уникальным человеческим навыкам культурного научения и подражания, позволяющим исключительно эффективно учиться у других, принимая во внимание и усваивая их намерения (Tomasello 1999). В рамках той же линии эволюционного развития люди начали также создавать и передавать далее в рамках культуры грамматические правила, организованные в сложные языковые конструкции, задающие, в свою очередь, сложные типы сообщений для использования в повторяющихся коммуникативных ситуациях.

Таким образом, чтобы объяснить происхождение психологической базовой структуры кооперативной коммуникации человека, необходимы элементарные эволюционные процессы, функционирующие несколькими различными способами. Но кроме того, чтобы объяснить происхождение 6000 знаковых языков, нам не обойтись без культурно-исторических процессов, благодаря которым конкретные речевые формы фиксируются в конкретных языковых сообществах, а затем их последовательности грамматикализируются, и сформировавшиеся грамматические конструкции далее передаются новым поколениям через посредство культурного научения. Итак, мы видим здесь непрерывное диалектическое взаимодействие эволюционного и культурно-исторического процессов, которое первым описал Выготский (1978), а с точки зрения современного эволюционного подхода — Ричерсон и Бойд (Richerson, Boyd 2005), и которое чрезвычайно увлекало меня в свое время (Tomasello, Kruger, Ratner 1993; Tomasello 1999; Tomasello et al. 2005). Подобный подход к человеческой коммуникации и к языку, таким образом, фактически переворачивает с ног на голову теорию Хомского: наиболее фундаментальные аспекты человеческой коммуникации рассматриваются здесь как формы биологического приспособления, нацеленные на сотрудничество и социальное взаимодействие в целом, а собственно лингвистические характеристики языка, включая грамматические, конструируются культурно и передаются внутри отдельных языковых сообществ.

В целом путь до современной человеческой коммуникации был почти наверняка долгим и непрямым, полным всяческих перипетий. А значит, чтобы предложить теоретическое объяснение, основанное прежде всего на эмпирических данных, нам придется рассмотреть много различных сторон жизни человека и обезьян — так что и наш разговор тоже будет долгим и непрямым. Но, несмотря на множество препятствий, нашу конечную цель легко сформулировать, и она кристально ясна: определить свойственные исключительно нашему виду черты человеческой коммуникации и их онтогенетические и филогенетические корни. Для этого я намерен рассмотреть три частные гипотезы:

1. Человеческая кооперативная коммуникация изначально возникла в ходе эволюции (и изначально возникает в ходе индивидуального развития) в форме естественных, спонтанных указательных жестов и пантомимической коммуникации.

2. Человеческая кооперативная коммуникация опирается, прежде всего, на психологическую базовую структуру способности к совместным намерениям, сложившуюся в эволюции для поддержания совместной деятельности. К ней относятся в первую очередь:

(а) социально-когнитивные навыки создания совместных с другими людьми намерений и поддержания совместного внимания (и других форм общего смыслового контекста),

(Ь) просоциальные мотивы (и даже нормы) помогать другим и делиться с ними.

3. Коммуникация с использованием знаковых систем в том виде, как предполагают человеческие языки, возможна только тогда, когда у участников коммуникации уже имеются:

(а) естественные жесты и базовая структура способности к разделению намерений,

(Ь) навыки культурного научения и подражания для создания и передачи другим совместно понимаемых коммуникативных условностей и конструкций.

2. Целенаправленная коммуникация приматов

Мы пользуемся любой логикой, пригодной в качестве простейшего средства взаимопонимания, и не стыдимся этого. Язык возник не из рассуждения. Л. Витгенштейн, «О достоверности»[8]

Человеческий способ общения, который состоит в том, чтобы из соображений сотрудничества с другими людьми намеренно сообщать им информацию о различных вещах, кажется нам настолько естественным, что нечто иное трудно себе и представить. Но в биологическом мире коммуникация не обязательно должна быть целенаправленной или ориентированной на сотрудничество. Биологи включают в понятие коммуникации любые физические и поведенческие характеристики животных, которые влияют на поведение других особей — от особой окраски до способов демонстрации превосходства — независимо от того, может ли существо, подающее сигнал, его намеренно контролировать (и знает ли оно вообще о том, что оказывает влияние на других). Непосредственные мотивы коммуниканта, будь то мотив сотрудничества или какой-либо другой, для биологов просто не имеют значения (Dawkins, Krebs 1978; Maynard Smith, Harper 2003).

Однако с психологической точки зрения все это как раз имеет значение. Вот почему нам следует вначале различить то, что мы будем называть коммуникативными демонстрациями (communicative displays) и собственно коммуникативными сигналами (communicative signals). Коммуникативные демонстрации — это по своей сути физические характеристики, которые влияют на поведение других особей, как, например, отпугивающие конкурентов большие рога или привлекающая брачных партнеров яркая окраска. Кроме того, мы можем по функциональному критерию объединить с этими демонстрациями рефлекторные виды поведения, которые вызываются определенными стимулами или эмоциональными состояниями и неподвластны произвольному контролю. Именно эти негибкие физические и поведенческие демонстрации, созданные и регулируемые процессами эволюции, характеризуют подавляющее большинство коммуникаций в биологическом мире. Полной противоположностью им являются собственно коммуникативные сигналы, которые животное выбирает для достижения конкретных социальных целей индивидуально, планомерно и гибко, приспосабливая их к конкретной обстановке. Эти сигналы являются намеренными (intentional) в том смысле, что индивид гибко регулирует их использование, чтобы повлиять на других и тем самым достичь своей цели. В биологическом мире намеренные сигналы встречаются крайне редко, возможно, исключительно среди приматов или даже человекообразных обезьян.

С этой точки зрения ключевая роль в процессе общения принадлежит коммуниканту. Реципиенты просто заняты своими делами. Они оценивают текущую ситуацию и выясняют, что им делать дальше. Они ищут существенную информацию, откуда бы она ни поступала. Поэтому коммуникативная демонстрация другого животного будет для них всего лишь еще одним источником информации, независимо от того, в курсе ли «коммуникант», что он произвел демонстрацию (например, он может даже и не знать о том, что у него красный хвост). Напротив, когда коммуниканты намеренно пытаются повлиять на поведение или психическое состояние реципиентов, мы получаем стартовую точку для анализа коммуникации с психологической точки зрения. Если существует такое намерение, и, кроме того, если реципиенты хотя бы до некоторой степени способны распознать его, то мы можем рассматривать весь процесс как целенаправленную коммуникацию. Чтобы такую коммуникацию можно было расценивать как кооперативную, направленную на сотрудничество, то помимо всего прочего, у коммуниканта должна быть непосредственная цель как-то помочь реципиенту или чем-либо с ним поделиться — хотя, конечно, в эволюционной перспективе для самого коммуниканта тоже должна существовать какая-то выгода от оказания помощи другим.

Если опираться на данный фундаментально-психологический подход, то наилучшим объектом для поиска эволюционных корней кооперативной коммуникации людей будут, безусловно, остальные приматы, и в особенности, как я постараюсь доказать, не их голосовая коммуникация, а их жесты.

2.1. Голосовые демонстрации

Когда зеленая мартышка слышит крик тревоги «змея», она знает, что где-то неподалеку змея; когда опа слышит крик тревоги «орел», она знает, что поблизости орел. Это значит, что зеленые мартышки-реципиенты извлекают из сигналов тревоги специфическую информацию, относящуюся к соответствующим объектам, что было неоднократно продемонстрировано в экспериментах, где крики тревоги проигрывались через репродуктор. Хотя во время эксперимента хищников на самом деле не было рядом, реципиенты все равно развивали избегающее поведение, соответствующее заданному типу хищника (Cheney, Seyfarth 1990а). Впечатляет, что отдельные представители многих видов обезьян в ходе онтогенеза могут даже научиться использовать сигналы тревоги, которые издают животные других видов, в том числе некоторые птицы, чтобы получать информацию о находящихся в непосредственной близости хищниках (Zuberbuhler 2000). Несмотря на то, что человекообразные обезьяны не издают криков, специфичных для конкретных объектов (исключением является крик, производимый в различном темпе или в слегка модифицированном виде в зависимости от количества и вида пищи; Hauser, Wrangham 1987; Crockford, Boesch 2003), эти приматы тоже извлекают информацию из голосовых сигналов, и даже могут в течение жизни научиться реагировать на новые крики (Seyfarth, Cheney 2003).