Чтение онлайн

Враги Рамуса употребили против него средство, которое обыкновенно употребляют защитники старых, отживших учений. Они обвинили его перед правительством в оскорблении религии и нравственности. Не надеясь на содействие парламента, они обратились прямо к королю Франциску I. Король поручил решение дела комиссии, составленной из пяти известных ученых. Противники Рамуса находились в большинстве и одержали верх. У него было отнято право преподавания; на книги его наложено запрещение. Этот приговор был издан на латинском и французском языках, обнародован на улицах парижских и разослан в главные города Европы. Но месть победителей не ограничилась этим: имя Рамуса стало ругательным словом; в драматических пьесах, нарочно с такою целью написанных, явилось его опозоренное и осмеянное лицо. Рамус не поник главою перед бурею. Через несколько лет ему было разрешено преподавание философии, а в 1551 году он был утвержден профессором философии и красноречия. Тогда наступило для него время богатой и страстной деятельности. Почти во всех отраслях знания явился он преобразователем. В науке и в способах ее изучения указывал он новые пути, составил план полного физико-математического курса, издал грамматики языков французского, латинского, греческого и еврейского [450] ; с защитниками старых метод и систем он продолжал неутомимую полемику. Средневековые формы Парижского университета требовали обновления в духе времени. Назначенный членом комиссии для преобразования учебных заведений, Рамус представил Карлу IX [451] мнение, отличающееся верным и практическим взглядом на предмет [452] . Между прочим, он доказывал необходимость безвозмездного преподавания для устранения опасного университету совместничества школ духовенства. Мнение Рамуса не было принято, но предвидения его оправдались событиями последних годов во Франции. Бесспорно, в Европе не было тогда профессора, равного ему по влиянию на слушателей. С многостороннею ученостью и смелостью мыслей он соединял блестящее красноречие. В уровень с дарованиями стоял его характер, неукоризненный даже для врагов. Рамус был человек самой строгой и высокой нравственности. Значительную часть скромных доходов своих он употреблял на вспоможение бедным юношам, приходившим учиться в Париж; сверх того, он успел составить капитал, на который завещал основать новую кафедру математических наук. Поставленный судьбою среди суровых, озлобленных кровавыми смутами поколений, он заимствовал от них только презрение к смерти и отчасти преобладавшее в нем полемическое направление.

Понятно, что при таком настроении духа Петр Рамус не мог остаться равнодушным к политическим и религиозным вопросам, которые колебали европейские общества в XVI веке. Он был усердный протестант и не скрывал своих верований в католическом Париже [453] . Несмотря на сильное покровительство кардинала Карла Лотарингского [454] и других знатных лиц, он не раз был принужден искать убежища в стане своих единоверцев во время междоусобных войн. В 1568 году он посетил Германию, где у него было столько же почитателей, сколько врагов, т. е. защитников Аристотеля и схоластики. Появление Рамуса придало новую живость спору. В Гейдельберге [455] он подвергся публичным оскорблениям, но не смутился и изложил с кафедры основы своих учений. Болоньский и Краковский университеты [456] предлагали ему кафедру философии. Рамус отказался и просил места профессора в Женеве, в средоточии кальвинизма [457] . Желание его не сбылось. Феодор Беза [458] , преемник Кальвинова влияния в Женеве, был сам поклонник Стагирита. Вообще Рамус, несмотря на свое глубокое благочестие, не был любим начальниками реформатской церкви. Его нововведения в области науки и мышления внушали им недоверие, отчасти оправданное его действиями на Нимском Соборе [459] , где он предложил ограничить власть консисторий и подчинить ее воле общин. Между тем наступил роковой для французских протестантов 1572 год.

Мы не будем повторять слишком известных подробностей о Варфоломеевой ночи [460] . Гораздо любопытнее извлеченные из недавноизданных источников и новых исследований сведения о причинах страшного события. Никогда, может быть, не было в ходу так много исторических софизмов и парадоксов, как в наше время. Нашлись ученые, которые, не разделяя страстей XVI века, не устыдились однако оправдывать Варфоломеевскую ночь так называемою государственною необходимостью. Пример был подан давно Гавриилом Ноде [461] , не говоря о современных Варфоломеевской ночи апологетах. Эти кровавые теории развиты теперь Капфигом [462] и другими писателями того же мнения. Убийство протестантов является у них делом народа, справедливо раздраженного оскорблением его верований и посягательством на его политические права со стороны гугенотской аристократии. Руководимые чувством самоохранения, массы действовали самостоятельно, независимо от всякой посторонней воли или заранее обдуманного политического плана. Справедливо ли это?

Мысль о совершенном истреблении французских протестантов родилась задолго до Варфоломеевской ночи. Партия Гизов питала такое намерение в эпоху своего владычества при Франциске II [463] . Смерть короля остановила исполнение, которого трудности были очевидны. Но в самый день пасхи 1561 года, 6 апреля, герцог Гиз [464] , коннетабль Монморанси [465] и маршал Сент-Андре [466] заключили между собою союз [467] , скрепленный актом, которого подлинник хранится в Парижской королевской библиотеке [468] . Цель союза высказана ясно и смело: умерщвление всех французов, принадлежащих или даже принадлежавших к секте Кальвина без разбора пола и возраста. Екатерина Медичи, знавшая о плане триумвиров, испугалась его последствий, понимая всю опасность, которая грозила королевской власти, если бы во главе упоенной кровью и фанатизмом черни стали Гизы. Благодаря ее проискам и усилиям партии умеренных тройственный союз не достиг своих целей. Во время знаменитых совещаний в Байонне (1565) [469] герцог Альба [470] , представитель Филиппа II [471] , к которому беспрестанно обращались начальники католической партии во Франции, доказывал Екатерине необходимость принять самые решительные меры против гугенотов. Его мнение поддерживали бывшие тут же герцоги Гиз, Монпасье [472] , маршал Монлюк [473] , Бурдильон [474] и другие. Очевидно, что мысль, лежавшая в основании тройственного союза, не была оставлена. Но читатели могут в то же время усмотреть, что эта мысль принадлежала не народу и не из него вышла. В 1572 году начальники гугенотов собрались, как известно, в Париже для празднования свадьбы Генриха Наварского с Маргаритою Валуа [475] . Брак этот должен был скрепить мир между враждебными сторонами. Король Карл IX, молодой человек раздражительного характера, благородный по природе, но испорченный воспитанием, искренно желал мира. По окончании междоусобий он замышлял начать войну против Испании. Адмирал Колиньи [476] стал его ближайшим другом и советником. Королева-мать боялась его влияния так же, как боялась Гизов. Она поспешила принять свои меры и остановила сына на новом пути, по которому он пошел, успев передать ему свои опасения. Ее план был достоин учителя ее, Макиавеля, которого книга «О Государе» заменяла ей молитвенник, по словам современника. Зная о намерении Гизов убить адмирала, она надеялась, что раздраженные гугеноты нападут на виновников, и что в этом беспорядке нетрудно будет сбыть с рук самих Гизов. С этой целью, вероятно, был призван в Париж полк королевских стрелков, на который правительство могло положиться. Предприятие не удалось, потому что Моревер [477] ранил, а не убил Колиньи. Но люди близкие ко двору догадывались, что протестантам угрожает опасность, хотя не знали, откуда и какая. Епископ Валенсский Монлюк [478] , отправляясь послом в Польшу, звал с собою Рамуса и советовал другим гугенотам быть осторожными. В самый день свадьбы, т. е. 18 августа, Карл IX отправил гонца к лионскому губернатору [479] . В письме своем, изданном г. Пари [480] , король предписывает губернатору не пропускать никого через Лион без особенного приказания до истечения шести дней «от сего числа» [481] . Через шесть дней ровно наступила Варфоломеевская ночь. 20 августа глава (pr'ev^ot) парижского купечества получил из королевского казначейства 2100 ливров на покупку лошадей и оружия для собственной защиты и употребления против врагов Божиих и королевских. Екатерина говорила впоследствии, что у нее на совести только шесть человек из убитых в роковую ночь. Этим словам можно поверить. Ей нужна была смерть вождей: об остальных она не заботилась; они погибли жертвами личных ненавистей и искусственно раздраженной черни. Король колебался до конца. В последнем решительном совещании, кроме особ королевской фамилии, участвовали только четыре советника; из них один был француз, три остальные итальянцы. Они принесли из родины своей развитые ее трагическою судьбою политические теории, так смело и жестоко высказанные Макиавелем, и опыты, завещанные князьями, каковы были Борджии [482] , последние Висконти [483] , Сфорцы [484] и т. д. Карл не сумел отразить страшных доводов, приведенных этими людьми, и, почти безумный, дал свое согласие. Колокол церкви Св. Германа [485] должен был возвестить начало убийств. Но еще прежде, среди глубокой тишины, раздался где-то пистолетный выстрел. Этот слабый, едва слышный звук поразил ужасом не только короля, но и мать его. Они тотчас отправили приказание остановиться. Но посланный их возвратился с ответом: «Поздно!» Колокол Св. Германа упредил его.

В числе погибших был Петр Рамус [486] . Воин науки, он умер не за религиозные свои верования, а за ученые убеждения. К нему привел убийц его товарищ, профессор Шарпантье [487] , горячий защитник Аристотеля. Побежденный словом, он прибегнул к кинжалу и кончил спор.

Число жертв Варфоломеевской ночи различно показывается. Католики уменьшают его, протестанты увеличивают. Считать их было некому и некогда. Сена и Лоара [488] унесли много трупов в море. Но не числом погибших определяется значение дела, положившего темную печать на целый отдел жизни и на самый характер французского народа. Говорят, что народный организм подвергается болезням, требующим иногда страшных, кровавых лекарств. Есть школа, которая возвела это мнение в историческую аксиому. Основываясь на опытах истории, мы думаем иначе. Такие лекарства, как Варфоломеевская ночь, изгоняя один недуг, зарождают несколько других, более опасных. Они вызывают вопрос: заслуживает ли спасения организм, нуждающийся в таких средствах для дальнейшего существования? Государство теряет свой нравственный характер, употребляя подобные средства, и позорит самую цель, к достижению которой стремится. В 1572 году французское правительство показало народу пример самоуправства и убило надолго в нем чувство права. Политическое преступление 24 августа оправдало множество частных, потому что частная нравственность всегда в зависимости от общественной.

[489]

История испанской инквизиции [490] может служить доказательством того страшного влияния, какое дурные государственные учреждения имеют на судьбу и характер целых народов. Печальная история Испании со времени Филиппа II, упадок материальных и духовных сил, постепенное огрубение и порча народа, от природы благородного и даровитого, были следствием инквизиционного суда, основанного Фердинандом и Изабеллою [491] .

Мысль об учреждении духовных судов для преследования и конечного истребления ересей была не новая. Она возникла во время альбигойских войн [492] в Южной Франции и была проведена в исполнение известною буллою 1233 г. папы Григория IX [493] . Новые суды, изъятые из-под надзора местных епископов и непосредственно подчиненные папе, были вверены монахам Доминиканского ордена и получили страшную власть располагать имуществом, свободою и жизнью несчастных, которых мнения основывались не на католическом догмате. Учреждение, вызванное требованиями эпохи, раздираемой религиозными противоречиями, перешло из Южной Франции в другие земли Западной Европы, но встретило везде недоверие и ненависть, положившие границы его деятельности. Причину этого явления надобно искать не в религиозной терпимости, которая принадлежит к самым благородным плодам образованности и, следовательно, не могла быть свойством средневековых обществ, а в оскорблявших всякое чувство права формах, которые исключительно употреблялись так называемыми священными судами (sanctum of – cium) [494] . Поощрение тайных доносов, частая утайка имен пристрастных свидетелей, пытки во всех видах лишали подсудимого и средств, и надежды оправдания. Крепкие духом узники, у которых пытка не могла вынудить признания в небывалой вине, подвергались искушениям другого рода. Выписываем характеристическое место из «Руководства инквизиторам», составленного Николаем Эммерихом [495] в XIV столетии, в Арагонии [496] . «Инквизитору надобно стараться свести узника с одним из участников в его преступлении или с прежним еретиком, давшим достаточные свидетельства своего раскаянья. Последний должен сказать, что он исповедует прежнюю ересь свою и отрекся от нее только наружно, для того чтобы обмануть судей и избежать наказания. Вкравшись, таким образом, в доверие подсудимого, новый друг должен посетить его в один из следующих дней, в послеобеденное время, и остаться на ночь в темнице под предлогом, что домой идти уже поздно. Тогда рассказом о собственной жизни можно побудить узника к такой же откровенности. Между тем тайные свидетели и надежный чиновник должны стоять у дверей и подслушивать, чтобы потом донести о том, что происходило». Можно составить себе понятие о деятельности суда, который прибегал к подобным средствам.

В эпоху соединения Кастилии [497] и Арагонии под правлением Фердинанда и Изабеллы [498] монархическая власть, одолевшая в остальной Европе непокорные ей элементы феодализма и городовых общин, еще была далека от такой цели в государствах Пиренейского полуострова. Ей надобно было бороться с сильным и богатым дворянством, которого отдельные члены имели право войны с королем; с городами, которых муниципальные льготы ставили наряду самостоятельных республик; с духовенством, более зависевшим от папы, чем от светской власти, и с рыцарскими орденами, которые сами по себе составляли государства. Каждое из этих сословий было ограждено против возможных посягательств на его независимость бесчисленными привилегиями. Но Фердинанд и его супруга умели воспользоваться распрями враждебных одно другому сословий. Они стали во главе городового ополчения (германдады [499] ) против дворянства и во главе восстановленной ими, с целью более политическою, чем религиозною, инквизиции против всех стеснительных для их власти привилегий, преданий и лиц.

Внешний повод к учреждению новой инквизиции подали испанские евреи. Их число, богатство, образованность сделали их с давних пор предметом зависти и ненависти для духовенства и простого народа. Вследствие преследований и насилия, против них употребленного, многие еврейские семейства приняли христианство. Но обращение, вынужденное силою, было у многих наружным. Они хранили скрытую привязанность к вере отцов своих и втайне совершали ее обряды. Впрочем, короли арагонские и кастильские обыкновенно покровительствовали евреям и новообращенным христианам, которые нередко достигали важных государственных должностей. При Фердинанде и Изабелле отношение изменилось, отчасти виною самих евреев. Будучи образованнее других классов испанского народонаселения, они первые заметили опасность, грозившую со стороны монархической власти дворянству, с которым были тесно связаны как управители и арендаторы его имений, и старались обратить внимание аристократии на меры правительства. В 1478 году папа Сикст IV [500] по настоятельному требованию Фердинанда разрешил учреждение инквизиции в королевствах Кастильском и Арагонском для истребления еврейской ереси. Впрочем, переписка продолжалась еще два года до совершенного открытия суда. Папа долго не одобрял меры, которой последствия могли быть полезны светской власти, но явно ограничивали его собственное влияние на духовенство.

17 сентября 1480 года последовало, наконец, назначение двух монахов Доминиканского ордена инквизиторами. Вместе с ними получили право заседать в суде два другие лица духовного звания, из которых одному поручена была должность казначея. Судьи эти получили приказание отправиться в Севилью [501] и начать свои действия без отлагательства. 2 генваря 1481 года они издали несколько предписаний местным властям и отдельным лицам, в которых донос вменялся в обязанность и молчание о знакомом еретике в преступление. Это было первое посягательство на свободу и честь людей, лично непричастных ереси, но почему-либо возбудивших подозрение правительства. Можно судить о действиях инквизиции по признакам, которые ей казались достаточными для уличения подсудимого в тайном соблюдении Моисеева Закона [502] . Надобно было только доказать, что он надевал лучшее платье или чистое белье в субботу, что накануне этого дня у него в доме не было огня, что ему случалось обедать за одним столом с жидами, или есть мясо убитого ими животного, или пить какой-то любимый ими напиток и пр. Обвинители не были обязаны объявлять своих имен. 6 генваря были казнены шесть еретиков. К 4 ноября того же года погибло в одной Севилье не менее 289 человек. Сверх того значительное число людей подверглись так называемому примирению с священным судом, т. е. лишились свободы или имения и гражданской чести. Жизнь была им оставлена в награду за признание, вынужденное страхом или пыткою. Эта строгость простиралась не на одних живых: лица давно умершие подвергались следствию и приговору, кости их, вырытые из могил, предавались огню, имение отнималось у наследников и поступало в казну. Замечательно, что большая часть жертв принадлежали к богатым классам. В течение первых годов своего существования инквизиция произнесла более двух тысяч смертных приговоров, которые все были исполнены. Число примиренных дошло до 17 000.

Жестокость нового судилища возбудила общий ропот и частные восстания в Кастилии и Арагонии. Папа Сикст порицал действия севильских инквизиторов, требовал от них большей снисходительности к подсудимым и даже сделал попытку передать надзор за еретиками местным епископам, что при тогдашних обстоятельствах было бы большим благом для Испании. Но Фердинанд слишком хорошо понимал важность этого дела и потому настоял на своем намерении. Изабелла поддерживала его из видов более чистых, из обманутого религиозного чувства, хотя многочисленные казни возбуждали в ней сострадание и ужас. Сикст IV, которому грозил совершенный разрыв с Испанией, должен был уступить. Двумя буллами 1483 г. он утвердил бывшего духовника королевы Торквемаду [503] верховным инквизитором соединенных королевств Кастильского и Арагонского и поручил ему дать окончательное устройство инквизиции. Торквемада учредил 13 судов в отдельных областях государства и составил подробные наставления для судопроизводства. Они отличались от тех, которых образец мы видели в руководстве Николая Эммериха, только большею жестокостью формы допроса и богатством средств, направленных против подсудимых. Верховный совет инквизиции, в который приходили апелляции от областных судов, состоял из главного инквизитора и 6 или 7 членов, назначавшихся по выбору короля. Сначала этот совет заседал в Севилье, потом был перенесен в Мадрид. Число чиновников всякого рода, принадлежавших к инквизиции, было весьма значительно. Сверх настоящих членов и чиновников священный суд держал еще до 20 000 служителей (familiares), которые были обязаны доносить на замеченные ими преступления против веры и брать под стражу обвиненных. Лица высших фамилий не стыдились вступать в ряды таких служителей, для того чтобы пользоваться некоторыми правами, предоставленными этому классу людей, и обеспечить самих себя против ложных доносов, что, впрочем, не всегда удавалось. Смертный приговор и «примирения» постоянно сопровождались конфискацией имения, которое, как сказано выше, поступало в казну и усиливало денежные средства правительства. Нельзя без содрогания читать описания страшных орудий пытки, которая так часто и охотно употреблялась инквизиторами. Филипп II запретил повторение пытки над одним лицом; но члены св. судилища истолковали и исполняли королевское предписание особенным образом. Пытка при допросе употреблялась только один раз, но продолжалась несколько дней с промежутками, необходимыми для восстановления сил и выслушания показаний жертвы.