Чтение онлайн

Однако в «договорной записи» содержались пункты, которые в известной степени нарушали принцип единоначалия объединённой русско-шведской рати и в дальнейшем послужили причиной серьёзных осложнений. Шведы сохранили за собой право свободно уходить в случае нарушений условий «наёма», и Скопин-Шуйский вынужден был подтвердить обязательство «насильством их в государя нашего земле не задерживать никоторыми делы». Ежемесячный «наем» шведам был установлен в сто тысяч рублей, сумма по тем временам огромная и, учитывая тяжёлое финансовое положение царя Василия Шуйского, малореальная. Так что у шведов всегда оставался повод для прекращения военных действий, тем более что срок пребывания их в России не был точно определён.

В исторической литературе по-разному оценивался русско-шведский договор 1609 года о совместных действиях против интервентов. Историки прежде всего обращали внимание на тяжёлые территориальные потери, которые понесла Россия: она обязалась передать шведскому королю за помощь город Корелу с уездом. Обращалось внимание и на то, что в конечном итоге война с «цариком» и его иноземными хозяевами была выиграна преимущественно действиями русских воинов, да и союзниками шведские наёмники оказались ненадёжными. Всё это справедливо. Шведское войско, вступившее в начале марта 1609 года в пределы России, насчитывало, судя по дневнику гетмана Сапеги, пятнадцать тысяч человек. (По «отписке» Михаила Скопина-Шуйского, к маю иноземных наёмников было пятнадцать тысяч шестьсот сорок три человека). У самого же Скопина-Шуйского было тогда не более пяти тысяч человек. Но уже в середине лета 1609 года под Калязином численность шведов и других наёмников составляла только тысячу человек (затем три-четыре тысячи), в то время как русское войско увеличилось до двадцати тысяч. Таким образом, соотношение сил коренным образом изменилось. Решительное наступление на Москву зимой 1609/10 года проводилось в основном русскими силами.

Вопрос о том, войско Михаила Скопина-Шуйского или наёмники-иноземцы сыграли решающую роль в событиях того времени, дебатировался уже спустя несколько лет после «Смутного времени», в 1616 году, во время переговоров о судьбе Корелы. Шведские дипломаты всячески превозносили свои заслуги в борьбе против поляков и тушинцев. Русские же послы возражали, что было «больше в то время с князем Михайлом Васильевичем русских людей, и промысел (план войны) был весь князя Михаила». Глава русских на переговорах, князь Данила Мезецкий, говорил, что «было князю Михаилу с кем города очищать и с польскими людьми биться: были стряпчие, стольники и дворяне из городов, новгородцы, смолняне, дорогобужцы, вязьмичи, и иных городов дворяне»!

Кроме того, следует учитывать, что собственно шведов в прибывшем войске оказалось сравнительно немного, основную часть его составляли наёмники из разных стран Европы: французы, немцы, шотландцы. Командовать таким разношёрстным воинством было очень трудно, наёмники больше думали о наживе, чем о сражениях, хотя во главе войска стояли опытные полководцы: выходец из Франции Яков Понтус Делагарди, Эверт Горн, Христиер Зомме и другие.

Особенно интересна личность Якова Делагарди, молодого (ему было тогда двадцать семь лет), способного полководца. По характеристике шведского историка Видекинда это был человек дальновидный и неутомимый в деле, требовательный к дисциплине. Судя по всему, его отношения с Михаилом Скопиным-Шуйским, почти сверстником и личностью тоже незаурядной, были вполне дружественными. Но, во-первых, сам Делагарди не всегда мог справиться со своим разношёрстным и строптивым воинством и, во-вторых (что, пожалуй, является главным), инструкции шведского короля шли вразрез с требованиями воеводы о решительном и быстром наступлении на Москву. Делагарди, наоборот, действовал неторопливо, стараясь затянуть пребывание своего войска в Новгородской земле. Немалую роль играли и финансовые соображения. Чем дольше продолжится война, тем больше должен стать «наем», ложившийся непосильным грузом на государственную казну.

Сложности возникли сразу же после прибытия Делагарди в Новгород. Шведский полководец, ссылаясь на недовольство наёмников, требовал выплатить вперёд всё месячное жалованье. Скопин-Шуйский предлагал только часть — пять тысяч рублей деньгами и три тысячи соболиными шкурками — и настаивал, чтобы наёмники немедленно шли от Новгорода к Старой Руссе, освобождая по пути города на московско-новгородском тракте. Делагарди угрожал, что если не будет выплачено «жалованье полностью», то «войско уйдёт обратно к границам». Скопин-Шуйский, ссылаясь на условия «договорной записи», требовал «быти им у меня и у иных государевых бояр и воевод в послушании». Тем не менее, ему пришлось пойти на некоторые уступки: Иван Головкин отвёз в шведский лагерь ещё четыре тысячи рублей деньгами и на две тысячи рублей тканей, а также продовольствия на несколько недель. Переговоры завершились только к концу апреля. Но шведы простояли в Новгороде до мая: Делагарди медлил, ссылаясь на распутицу и недовольство наёмников, которым «недоплатили» жалованье. Он снова пытался отговаривать воеводу от прямого похода на Москву, предлагая сначала освободить пограничные с Ливонией русские города. Только исключительная твёрдость и настойчивость Скопина-Шуйского вынудили наконец Делагарди к действиям.

Первый отряд во главе со шведскими воеводами Эвертом Горном и Андреем Боем выступил к Старой Руссе 2 мая 1609 года. Вместе с ними шла русская рать воевод Семёна Головина и Фёдора Чулкова. Таким образом, с самого начала наёмники действовали не самостоятельно, а вместе с русскими воеводами.

Пан Кернозицкий не принял боя и отступил из Руссы. Русско-шведский отряд 10 мая занял город.

Через несколько дней из Новгорода вышел ещё один отряд под предводительством русского воеводы Корнила Чеглокова и шведов Клауса Боя и Отогельмера Фармернера (наёмников насчитывалось три тысячи шестьсот человек, численность русского отряда неизвестна).

Это войско должно было занять Торжок и подготовить для главных сил Михаила Скопина-Шуйского и Якова Делагарди свободный путь по Московской дороге. Воеводам было велено по дороге к Торжку «посылать посылки и промышлять, сколько бог подаст».

Тем временем произошло столкновение между интервентами и обосновавшимся в Старой Руссе отрядом русских и шведов. 11 мая к городу неожиданно, уже в темноте, подступили «воры и литовские люди изгоном для языков» (то есть для захвата пленных, от которых Кернозицкий надеялся получить сведения о войске и намерениях русского командования). Неожиданное нападение не удалось, и отряд тушинцев (вероятно, небольшой) был разбит. Из города со своими воинами вышел Эверт Горн, «воров и литовских людей побил, а живых взял поляков человек с двадцать, да русских людей человек с тридцать, а иные ночною порою поутекали».

Вскоре Фёдор Чулков и Эверт Горн продолжили поход. Теперь их целью был Торопец. 15 мая у села Каменки, на подступах к Торопцу, их встретил сам Кернозицкий с двумя тысячами всадников. Блестящие гусары пана Кернозицкого побежали при первом же ударе панцирной немецкой пехоты Эверта Горна, а дворянская конница Фёдора Чулкова завершила разгром. На поле боя осталось всё тяжёлое вооружение побеждённых: пушки, порох, свинец. С остатками своего отряда Кернозицкий попытался отсидеться за стенами близлежащего монастыря, «у Троицы на Холхявище», но был атакован и выбит из монастыря. Поражение оказалось настолько серьёзным, что интервенты покинули Торопец, который тут же «отложился» от «тушинского вора». А дальше началась цепная реакция: «отложились» от Тушина Торжок, Старица, Осташков, Ржев, Зубцов, Холм, Невель и другие северо-западные русские города. Правый фланг будущего похода Скопина-Шуйского на Москву был надёжно прикрыт.

Продолжалось наступление на интервентов и с востока. В Вологде завершилось формирование ополчения, которое возглавили присланные Скопиным-Шуйским воеводы Никита Вышеславцев и Григорий Бороздин, fro главе многих местных ратей стояли теперь опытные воеводы: каргопольскую и белозерскую рати возглавлял Богдан Трусов, двинскую — Фёдор Стафуров, вычегодскую и устюженскую — Василий Дербышев, поморскую — Ларион Трусов и Семён Скорятин.

Народные восстания на территории, которую контролировали интервенты, создавали благоприятные условия для наступательных действий. Например, воевода князь Борятинский в Ярославле получал тревожные грамоты такого содержания: «Мужики де воры, собрався, голов и детей боярских и романовских татар разгромили, и они де прибежали в Романов, а воры де мужики к Романову ближают». Или: «Воры мужики сбираются от Костромы вёрстах в тридцати». Из Суздаля тушинцы писали непосредственно гетману Сапеге, умоляя о помощи: «Многие иные воры мужики в сборе от Суздаля вёрст за 40 и за 50, в Холуе на посаде и в других местах; воры многих городов понизовских, собрався, многими людьми пришли на нас со всех сторон, лыжники и конные». И февраля суздальский воевода попробовал сделать вылазку в село Душилово, где собрались восставшие крестьяне, но встретил сокрушительный отпор. «Казаки дрогнули, — писал воевода, — и дворян суздальцев и лужан и иных побили, а иных ранили, и мы отошли в Суздаль». Гетман Сапега так прокомментировал донесение суздальского воеводы в своём дневнике: «Изменники разгромили его так, что едва он сам ушёл с несколькими всадниками в Суздаль».

Теперь уже не только воевода, но и сам «царь Дмитрий» из Тушина умолял гетмана Сапегу послать к Суздалю известного польского полководца пана Лисовского «с польскими и с литовскими людьми и донскими казаками». К Суздалю двинулось сильное польское войско во главе с панами Мирским, Девелтовским и Просовецким. 17 февраля под Суздалем произошло большое сражение. Это был бой профессиональных солдат (в основном конницы), хорошо вооружённых, в изобилии имевших пушки, пищали, ружья, пистолеты, привыкших к атакующим действиям в плотном конном строю, с плохо вооружённым и недостаточно организованным пешим народным ополчением. Восставшие были рассеяны и отошли в лес, куда польские гусары углубляться не решились. Суздаль остался в руках интервентов, но восстание продолжалось, земля горела под ногами «тушинских воров».

Продолжались «мятежи» и в Ярославском уезде. Местный воевода настойчиво просил в помощь «польских и литовских людей».

В конце февраля 1609 года ополчения северных и северо-восточных городов (Устюжны Железнопольской, Тотьмы, Сольвычегодска, Перми, Соли-Камской, Вятки), соединившись, неожиданным ударом захватили Кострому. Костромской воевода укрылся в близлежащем Ипатьевском монастыре. В начале марта присланная гетманом рота пана Стрелы и отряды конницы тушинцев из Ростова выбили восставших из Костромы, но ненадолго. Костромской воевода Вельяминов доносил гетману, что «марта в 12 день пришли воры, вологодские и поморские мужики, пять тысяч, от Костромы за две версты, а ждут из Галича Ивашка Кологривца, а с ним же идёт воровских людей пять же тысяч, а ждут к себе марта в 13 день на вечер». В тот же день тушинцы оставили город, а воевода вновь «сел в осаду» за крепкими стенами Ипатьевского монастыря. Не спасло положение и польское войско пана Тышкевича («пятигорцы и тысячи казаков»), спешно присланное гетманом, — после боев на подступах к Костроме оно повернуло восвояси.