Чтение онлайн

– Оп-па. Это в твоем шалмане, имеешь в виду.

– Так.

– Не обознался? Морда-то…

– Ни боже мой. Он, он. И без лица, кажись, заметный. И прикинут модно, и отворачиваться будешь – заметишь.

– Что ж он у вас там делал?

– То же, что и все, – играл, профукивал до нитки.

– И тебе тоже?

– Ну а как без этого, если лох сам в руки идет?

– Имя, само собой, не знаешь.

– А вот представь, знаю. Слышал, шмара одна его Гариком звала, стало быть, Игорь, Гоша – пес его ведает. Фамилию, конечно, не знаю, там не принято про фамилию спрашивать. Сыграли и разбежались.

Шли они по дороге, шли и уперлись в развилку. В одну сторону лежала дорога к гладковскому дому, в другую – к обители Пожарских, и если пройти чуть подальше, то к фабричному общежитию, где наверняка коротал вечерок Пельмень, покуривая и что-то паяя.

Колька колебался. Дома пусто, скучно. Сиди да в потолок пялься. Наверняка еще тетю Таню не выписали, а рамку он только ей вручит, лично в руки… Пойти к Ольге?

Она занята, да и Вера, ее мать, скорее всего, злая как черт – она из тех, что любят, когда муж всегда у ноги, а Сергей Павлович вон, трудится. Куда ж податься?

Яшка, баламут порядочный, был парень добрый, внимательный и сообразительный, тотчас уловил колебания товарища, безошибочно сопоставил фактики – прежде всего наличие на Колькиной физиономии особо угрюмого выражения, поиски их со Светкой для вручения двух «лишних» билетиков в киношку. И изложил дело прямо:

– Ты как, совсем поправился? Тогда имеется литров пять «жигулей», вязанка тарани и, по желанию, кой-что покрепче… Ходу?

И почему-то колебания Кольки как рукой сняло. В конце концов, если его никто нигде не ждет, то что, больше всех надо? Ну не хочет Гладкова по-человечески, чаю попить или в кино пойти, что ему, как красной девице, сидеть дома да слезки утирать кулачками? Ждать, пока позвать соизволят?

На нервах от происшедшего, да и от обиды на Ольгу, перспектива попить пивка в компании холостяжника представилась радужной, как пятно от бензина на весенней луже. Жизнь вольная, свободная и без женского вмешательства вдруг обернулась самой светлой стороной, без единого темного пятна. И Колька сказал:

– Айда. Буханку только прихватим.

– Да что ты, не к чужим идешь.

– Не-не, с пустыми руками не дело.

– Закрыто уже везде, – напомнил Анчутка, – пошли, пошли, чего вола пинать.

«Нечего бегать дурацким ишаком: работа – Ольга – дом, – думал Колька, с каждым шагом ощущая, как жить становится лучше и веселее, – пора с накатанной свернуть. Человек имеет право на отдых».

Андрюха Пельмень тоже обрадовался до невозможности, то есть до того, что отложил паяльник и с размаху огрел Кольку по спине.

– А! Сволочь, пришел в себя, а к друзьям глаз не кажешь.

– Он исправился, – доложил Анчутка, – давай, мечи на стол, что имеется.

– Момент, – Андрюха нырнул под койку, чем-то зазвенел, загремел, из какого-то тайного погребца за семью печатями извлек банку, окутанную, как фатой, светлой росой.

– Сядь, – скомандовал Анчутка, а сам стал раскладывать на столе свежий номер фабричной многотиражки, и уж совсем было собрался оторвать голову лещу, как Колька остановил:

– Погоди-погоди, а что это еще за положительный товарищ? – и развернул лист к себе.

На первой полосе неумело скалился, изображая широкую улыбку, тот, кто сейчас протирал газетами стаканы, и немедленно забурчал:

– Чего уставились, как в кино? Хорош.

Колька с выражением зачитывал:

– «…и с особой теплотой стахановки отмечают чуткий, неравнодушный подход к делу наладчика Андрея Рубцова…»

– Заткнись.

– Э нет, погоди, там мое любимое, – Анчутка, в свою очередь, развернул лист к себе, принялся излагать, с выражением: – «Рубцов не то что иные, чуть разладится станок – он сразу подойдет и наладит. Иной раз все налажено, работаешь как следует, а он все-таки подойдет к тебе, посмотрит, расскажет, как предупредить обрыв, как смазать станок, – все покажет».

– Замолкни, сказал, – рыкнул Пельмень.

Колька отобрал газету, продолжил чтение:

– «Машины были изношенные, плохие, но Рубцов не испугался, а принялся за наладку, отремонтировал, и работать стало хорошо. Только благодаря Андрею я не только выполняла план, но и перевыполняла его. Перешла я тогда на шесть станков. Дело у меня спорилось, норму выработки я выполняла на сто тридцать два процента…».

– Э-э-эх. Дура пузыри пускает, а ты и рад посмеяться.

Анчутка ехидно пояснил:

– Дура – это Тоська Латышева. Пельмень за нее как-то впрягся перед сменным инженером и его подпевалами, теперь она по нему сохнет, уж до последнего, ну как… вот эта тарань, ути-ути-ути, – и он повертел рыбьей головой.

Пельмень стукнул по столу и посулил приятелю лютую гибель.

– Вылетишь сейчас вон туда, никто по тебе некролога не составит, – кивнул на открытое по теплому времени окно.

– Ответишь!

– Да кто поймет.

– А вот померит эту… как ее, – Анчутка возвел глаза горе, вспоминая слышанное, – траекторию – и готово дело. А я на облачке буду сидеть и на тебя сверху поплевывать.

– Чем? – немедленно привязался Пельмень.

Анчутка не знал, поэтому просто сказал «Отвянь».

– Что за история с инженером? – поинтересовался Колька, но Пельмень отмахнулся:

– Не хочу беса к ночи поминать. Лучше вы расскажите, что стряслось. Я ж вижу…

Андрей, хотя и не имел особого желания выслушивать на ночь истории про мертвяков, понимал, что они все равно начнут рассказывать, так уж пусть лучше сразу вывалят. С этой похвальной целью он разлил по стаканам пиво. После того как пенный напиток провалился в надлежащее ему место, язык у Анчутки развязался, и он принялся рассказывать захватывающую историю про то, что случилось темным-темным вечером на длинных-длинных путях. Было видно, что он старается рассказывать так, чтобы было интересно, но нагнал тумана и запутался. Колька не выдержал, прервал:

– Хорош гнать-то, – и изложил, как дело было, кратко.

– Да-а-а, лажа, – протянул Пельмень, обсасывая плавник, – и, главное, говорите, знакомый? Яшке деньги просаживал, ты с ним с утра делами занимался, а вечером – он покойник. Плохо, когда вот так вот, в бесчувствии, на смерть наткнуться, а?

– Да что там, – Колька махом опрокинул то, что оставалось в стакане.

– Тоже верно, – согласился Андрей, – чего ж, все под богом ходим. И нам всем урок, закусывать надо.

Из заветного погребца появилась банка консервов и соленые огурцы.