Чтение онлайн

В общем, не получилось с налета установить личность неизвестного товарища. Но появилась надежда иного рода: если он среди бела дня нагло заявился в чужую квартиру, то личность должна быть в картотеке МУРа. Напрашивается такого рода вывод. Значит, ждем результатов дактилоскопии.

От краткосрочного планирования Сергея отвлекли звуки перепалки, имевшей место за стеной. Странное дело, обычно многомудрый Саныч прием ведет четко, быстро, в задушевной обстановке понимания и при полной тишине. Даже самые горластые бабы у него воркуют голубицами.

«Что за зверь у него завелся?»

Акимов, пройдя по коридору к соседнему кабинету, не без опаски приоткрыл дверь. Перед ним открылась апокалиптическая картина: с одной стороны стола возвышался свекольно-красный, дымящийся, то есть обозленный до предела, сержант Остапчук, глаза белые, навыкате. С другой, упершись костлявыми кулаками в столешницу, скандалил какой-то худосочный, длиннющий, длинношеий, благостного вида старикан, который вопил, что «этого так не оставит», что раз милиция «на местах» не в состоянии разобрать простое дело, то он отправится «выше» и непременно найдет управу на…

– Как ваша фамилия? – требовательно спросил он, извлекая из нагрудного кармана блокнот и таща со стола карандаш.

– Клади взад! – рявкнул Остапчук, потеряв человеческий облик.

«Пора», – понял Акимов и уверенно вошел в кабинет.

– Лейтенант Акимов, – представился он, – что произошло, товарищи?

Тыловая атака имела успех. Снизив громкость воплей и став ниже ростом, точно свернувшись пружиной, старикашка принялся ворковать:

– Здравия желаю, товарищ. Вот, гражданин сержант несерьезно относится к угрозе убийством, каковая была высказана в отношении меня. Вы поймите, я не за себя опасаюсь, я человек болящий, недолго мне осталось солнышком любоваться…

– Сколько? – тотчас поинтересовался Остапчук.

– Бог весть. Но оставлять просто так непорядок не могу, не имею право, хочу толику своего вклада внести…

Во рту тотчас стало горько и кисло, все зубы разом заныли, а он все болтал и болтал, вроде бы речь была гладкой и плавной, но ничегошеньки понять было нельзя, а хотелось лишь, чтобы он заткнулся и провалился куда-нибудь в тартарары со своим мудрым и многозначительным видом гениального златоуста. Но увы, никто никуда не проваливался, напротив, старик излагал дело, все больше воодушевляясь, вставляя поистине сказочные сравнения. И Акимов, сделав над собой колоссальное усилие, наконец уцепил суть: не далее чем вчера оратора оклеветали, а потом еще пригрозили смертью через утопление.

– В чем?! Не забывайтесь, товарищ, вы не у себя на кухне.

Товарищ, сверившись с записями, настаивал на том, что именно в параше. И снова принялся ворковать, бубнить, а Акимов лишь отводил глаза, стараясь сдержать ругательства.

Кто это такой? Чистенький, выбритый, одет в рабочую одежду, но такую неправдоподобно чистенькую, ни пылинки, точно только с утра со склада получил. А уж говорит как – заслушаешься.

Однако надо все-таки разобраться.

– Ваше заявление позвольте.

Курьезный тип протянул два листка бумаги. Просмотрев их, Акимов заметил, что они одинаковые, и попытался вернуть второй обратно:

– Этот лишний, товарищ.

Тот проворковал:

– Ничуть не бывало! Вы на нем в принятии распишетесь, чтобы имелось у меня подтверждение, что вы приняли документец…

Акимов, пожав плечами, взял перо, Остапчук инстинктивно содрогнулся, но ничего не сказал, ибо дружба дружбой, но есть и субординация. Расписавшись и проставив дату, Сергей отдал бумагу и, уже без церемоний взяв гражданина под локоток, самолично повел к выходу. А тот, проникнувшись доверием, поведал все свои печали:

– Ведь главное, товарищ лейтенант, ни с чего производственный конфликт разгорелся. Придумывают какие-то смешные фантазии о том, что в мою смену якобы станки работают по ночам. И на основании бредней нервной барышни меня подвергают шельмованию и прилюдно грозятся утопить… кхе, в отхожем месте общего пользования. Каково? Я в этом вижу глубинные, неизжитые корни, еще со времен Александра Сергеевича Грибоедова – на Руси сильна ненависть к сознательности, образованию, правозащите…

– Должно быть, – кипя от злости, процедил сквозь зубы Сергей. – А вы где трудитесь?

– На текстильной фабрике, инженер. Моя фамилия Хмельников.

Хорошенькие кадры у Веры, ничего удивительного, что она так нервничает, срывается на домашних. Наконец-то дошли по коридору до дверей.

– Очень хорошо, товарищ, обязательно примем меры по вашему заявлению.

– …считаете возможным поддержать мой иск о защите достоинства?..

– Обязательно, обязательно вчиним и поддержим. Идите, всего доброго.

Сергей выставил мужчину за дверь и, чтобы и не думал вернуться, плотно ее прикрыл. Саныч в кабинете стоял и дышал в форточку.

– Честное благородное слово, Серега, не появись ты тут, я б его сам убил.

– По поводу чего это явление?

Остапчук безнадежно отмахнулся:

– Да сам глянь, за что расписался.

Акимов, взяв заявление, пробежал глазами по строчкам, написанным четким, бисерным почерком, и чем дальше, тем больше вытягивалась у него физиономия. Написано-то разборчиво, но столько всего вывалено.

Как будто с тех самых пор, как гражданин Хмельников встает с кровати, на него обрушиваются все несчастья и несправедливости мира, от соседей, недобросовестно сливающих принадлежащий ему керосин, через сотрудников цеха номер шесть, обвиняющих его в саботаже и срыве плана, до… а вот, знакомая фамилия. «Вышеупомянутый наладчик Андрей Рубцов, пребывая в состоянии алкогольного опьянения, выразил явную и прямую угрозу лишить меня жизни путем утопления в выгребной яме за якобы хамское отношение к мнимой ударнице ткачихе Анастасии Латышевой…»

Скрежеща зубами, Акимов все-таки попенял старшему товарищу:

– Нельзя все так близко к сердцу принимать, Ваня. Еще не хватало, чтобы и тебя удар хватил.

– Ты-то сам и минуты бы не сдюжил, это такой прыщ на ровном месте, – отдуваясь, заметил Остапчук, – сидит такая редкая сухая мозоль на ноге и уверена, что нога без нее пропадет. Это он тут разорался, а вообще ходит смирный, только нудит: «Не по-божески, ругаться не надо, ссориться не пристало, это мелко», сам-то не особо скандалит, а вот баб, которые только из деревни, натравливает, подзуживает брак замазывать, ныть перед учетчиками. А еще – ведь тащит, собака, и не попадается. С завхозом небось в паре или с завстоловкой. Поговорил бы ты с Верой, добром это не кончится!

– Что ты, Саныч… я и рта боюсь раскрыть, обе они у меня чокнулись.

– И Ольге не помешала бы выволочка, – тотчас подхватил Остапчук, – совершенно ослабила воспитание. – Маслова я снова на рынке выловил. Благоверная супруга Луганского-летчика завалилась с жалобой: Приходько, видишь ли, голубиного помета ей недоложил, а взял как за золото! И не стыдно же… ох, – Остапчук потер грудь, – намекни ты своей падчерице, как-то помягче, что если она не займется воспитанием сопляков, то кто-нибудь другой займется, такого им в мозги наложит!