Чтение онлайн

Приведем пример. Серьезная художественная задача — изобразить, как во времена жесточайших преследований со стороны церкви люди мужественно шли на эшафот, мужественно выносили пытки инквизиторов, защищая истины естествознания, проповедуя закономерности вселенной, освобожденной от божественного призрака. В таком изображении значение, всемирно-исторических научных открытий Коперника, Кеплера и Галилея может засиять новым и ярким светом. Но самый великий и научно образованный художник ничего не может добавить от себя к закономерности, найденной Галилеем. Он не может ее изобразить, он может только вставить в свое сочинение слова или мысли самого Галилея.

Великие писатели прошлого прекрасно знали действительные возможности литературы, и они изображали духовную жизнь гениальных людей только в отраженной, косвенной форме.

Один' из современных предрассудков гласит, будто аутентичной передачей исторического факта можно добиться художественного воздействия. Этот предрассудок легче всего может показаться истиной, когда речь идет о фактах из жизни тех людей, которые любимы народом. Но здесь кроется недоразумение. Желание народа узнать как можно больше и точнее о жизни народных вождей вполне законно — и осуществить его призвана научная биография, глубокая по мысли и написанная хорошей и популярной прозой. Монтаж подлинных документов может быть для научной биографии, важной подготовительной работой, он может быть (если сделан тщательно и со знанием дела) интересен и сам по себе как пропаганда малоизвестных фактов. Но он не поможет воспринять личность народного вождя в ее жизненной целостности. Для того, чтобы создать целостный образ, одних документов недостаточно; опираясь на них, надо много шире охватить общественно-историческую действительность, надо вскрыть и изложить основные тенденции эпохи; только так можно понять и обрисовать те черты, которые сделали великого человека дорогим и близким для народных масс.

Не будем говорить о попытках написать литературно-художественную биографию Маркса, которые предпринимались бездарными и невежественными людьми; такого рода примеры не показательны для настоящей литературы. Но представим себе способного и знающего писателя, который захотел бы изобразить Маркса на основании документов и воспоминаний современников. Он опишет, как Маркс пересекает комнату по диагонали, ходит из угла в угол (эта привычка известна по воспоминаниям Лафарга), курит сигару; как на его письменном столе в беспорядке набросаны книги и рукописи (об этом тоже рассказали Лафарг, Вильгельм Либкнехт и др.). Все будет исторически точно, но приблизит ли это нас хоть да шаг к пониманию личности Маркса? Несмотря на всю подлинность описанных фактов, те же привычки, та же обстановка могли бы принадлежать и какому-нибудь другому ученому или политику. Но если писатель, кроме того, заставит Маркса говорить и использует здесь текст, опять же аутентичный, взятый из произведений Маркса, из писем Маркса к Энгельсу, Кугельману, то, разумеется, эти слова будут верны, мысли — значительны; однако их возникновение во время разговора будет неестественно, их способность воссоздать интеллектуальный облик Маркса окажется совершенно недостаточной. В оригинальном контексте — в письмах Маркса или в его сочинениях — те же мысли не только обладают большей содержательностью, но и больше передают индивидуальный характер Маркса, чем художественная обработка, где диалог (или монолог, все равно) опирается на выбранные цитаты из писем и научных сочинений.

Можно себе представить противоположный и прекрасный пример — это "Государство и революция" Ленина, где приведены те же цитаты из Маркса. Ленину, глубочайшему ученому и писателю, в равной, мере обладающему выразительностью и чувством меры, совершенно чужда претензия на "художественность" в смысле размалеванной "образами" буржуазной публицистики и историко-биографической беллетристики. Но читатель его гениального произведения находится под сильнейшим впечатлением от личности Маркса, мыслителя и политика. Почему? Конечно, потому, что Ленин, разрешая коренные задачи пролетарской революции, суммирует в своем теоретически блестящем, проницательном и популярно изложенном труде все проблемы и точки зрения, порожденные революциями XIX века. Благодаря этому мы в известной мере проникаем в процесс, совершавшийся в уме основоположника научного социализма: мы видим, как революционные события оплодотворяют мысль Маркса, разрабатывающую центральные проблемы революции, как ее смелые и всегда верные обобщения вскрывают еще почти неуловимые тенденции исторического развития, как великий ум Маркса, познавая действительность, находит в ней элементы, которые разовьются в будущем.

В таком, и только в таком, изображении создается образ Маркса как личности, потому что его индивидуальность неотделима от его научно-политической деятельности.

Удовлетворить запросы масс, написать биографию вождей пролетарской борьбы за социализм — это большая и почетная задача. Но она не может быть разрешена биографической беллетристикой или включением подлинных документов в романы. Даже биография Маркса, написанная Францем Мерингом, при всех ее идеологических ошибках, дает большее представление о личности Маркса, чем все существующие беллетристические разработки его образа.

Подтвердим нашу мысль еще одним примером. В первой статье мы цитировали замечательный отрывок из работы Ленина "Удержат ли большевики государственную власть?". Рассказ об улучшении качества хлеба после июльских дней — это не только убедительный аргумент в рассуждении Ленина; он проливает свет на индивидуальный характер ленинского мышления, приближает нас к пониманию личности великого вождя, ведущего народ к победоносной социалистической революции. Этот эпизод сразу же показывает, как чутко относился Ленин к самым, казалось бы, незначительным фактам народной жизни, с какой молниеносной быстротой и безошибочной правильностью он обобщал непосредственные данные общественного опыта в широких выводах, открывающих дальнейший путь революции. Но нельзя забывать, что огромная сила этого эпизода связана с тем, что он включен в цепь ленинских мыслей. Если отделить его от того, что оказано раньше и позднее, он был бы содержателен и интересен, но не имел бы такой огромной, волнующей, поражающей силы непосредственного воздействия.

Этот эпизод у Ленина вполне закончен. Что случилось бы, если бы писатель захотел его обработать беллетристически? Он дал бы, прежде всего, описание комнаты, где живет рабочая семья, потом рассказал бы, как приходит жена, накрывает на стол, кладет хлеб, муж обращает внимание на то, что хлеб хорош, и бросает замечание об июльской демонстрации; непосредственно за этим последовали бы глубокие мысли Ленина. — Очевидно, что на первый план здесь выступит "случайность" того повода, по которому высказаны мысли Ленина, появится целый ряд незначащих деталей, а то, что действует так увлекательно в тексте самого Ленина, потускнеет, потеряет внутреннюю энергию.

Не значит ли это, что великий исторический человек вообще не может быть изображен художественно? Конечно, нет.

В двух первых статьях мы уже говорили, что "всемирно-исторический индивид" необходим в историческом романе как композиционно-второстепенная фигура и в исторической трагедии — как главный герой. Утверждение, что эпически-биографическое изображение великих людей неизбежно содержит в себе большие недостатки, обосновывает теперь ту же мысль негативным аргументом.

Почему образы великих людей так хорошо удавались классикам исторического романа и исторической драмы? Потому, что они изображали великих людей, исходя из их конкретно-исторической миссии, из совокупности объективных общественно-исторических условий их деятельности.

Теоретические представления писателей-классиков во многом были ложны или наивны. Но эти писатели понимали значение и задачи великой личности в истории благодаря тому, что они широко и глубоко изучали данные общественного опыта. Большие кризисы, исторические коллизии человеческого общества они рисовали на основе этого опыта. "Всемирно-исторические индивиды" в их изображении чувственно, пластически воплощают в своей личности борющиеся общественные силы. Классики исторического романа давали широкую и богатую картину народной жизни и представляли историческую личность как высшее обобщение существенных тенденций переломных моментов в истории народа. Генетическую определенность "всемирно-исторические индивиды" получают в классических романах благодаря тому, что тенденции народного движения и его врагов образуют развитую и конкретную основу этих романов.

Только так можно выразить то новое, то качественно особое, что дает личность великого человека. Мы чувствуем напор народных сил, выливающихся в различные формы, но стремящихся в ©дном направлении;, мы чувствуем что этому народному течению недостает адэкватного, обобщающего выражения, без которого силы не могут объединиться и осуществиться в действии. И лишь тогда, когда выступает "всемирно-исторический индивид" и находит (в соответствии с конкретными общественными отношениями и своими личными данными) ответ на самые насущные вопросы, мы реально ощущаем нарождение нового этапа в развитии человечества и живо себе представляем личную роль великого человека в произошедшем сдвиге.

При этом способе изображения становится на свое настоящее место и тот случайный повод, благодаря которому новое историческое содержание выразилось в словах или действиях. Сама необходимость его выражения возникает из сложного единства народных стремлений, множества разрозненных фактов народной жизни, не имеющих непосредственной и психологической связи друг с другом. Поэтому нет надобности, чтобы и отдельные случаи, выражающие различные ступени конкретного проявления исторической необходимости, были изображены, в непосредственной взаимной связи и последовательности. Требуется лишь одно — чтобы сложные и скрытые пути, по которым идет действие, показывали объективную внутреннюю диалектику развития.